Эгоистичная принцесса - Ада Нэрис
Скарлетт отогнала эту мысль. Не сейчас.
Она торопливо собрала самые важные документы, спрятала их под плащ и почти бегом направилась к выходу из архива.
Старый садовник Генрих жил в крошечной каменной пристройке у самых дворцовых стен, там, где кончались ухоженные сады и начинались дикие заросли, переходящие в лес. Место это было неприметным, заваленным садовым инвентарём, горшками и мешками с перегноем, и никому из придворных даже в голову не приходило заглядывать сюда. Для них Генрих был частью пейзажа — тщедушный старик с седыми волосами, вечно пахнущий землёй и увядшими листьями, с руками, искорёженными многолетней работой, и лицом, изрезанным морщинами так глубоко, что в них, казалось, навечно поселилась грязь. Он ухаживал за розами, которые так любила принцесса Скарлетт, и делал это с такой тихой, незаметной преданностью, что никто не обращал на него внимания.
Никто, кроме самой Скарлетт.
Она помнила Генриха из прошлой жизни. Помнила, как после её казни кто-то из придворных обмолвился, что старик садовник повесился в своём сарае через три дня после того, как её голова покатилась по доскам эшафота. Тогда она не придала этому значения — мало ли отчего сходят с ума старики. Но теперь, оглядываясь назад, она понимала: Генрих что-то знал. И его смерть не была случайной.
Поэтому, когда Скарлетт понадобился человек, который видел и слышал больше, чем положено, и при этом умел молчать, она вспомнила о нём.
Она пришла к его хижине глубокой ночью, когда дворец погрузился в сон, а луна спряталась за тяжёлыми тучами, оставив сады во власти непроглядной тьмы. Скарлетт двигалась бесшумно, как тень, используя каждый куст, каждое дерево как прикрытие. Даже если бы за ней следили, её бы не заметили.
Дверь хижины отворилась без скрипа — Генрих смазывал петли каждый месяц, и это была одна из тех мелких, незаметных забот, которые отличают настоящего мастера своего дела. Старик стоял на пороге, в рубище, перепачканном землёй, и смотрел на неё своими выцветшими, блёкло-голубыми глазами. В них не было удивления. Только усталость и странное, пугающее спокойствие человека, который давно ждал смерти и перестал её бояться.
— Заходите, Ваше Высочество, — прошамкал он беззубым ртом. — Я знал, что вы придёте. Рано или поздно.
Скарлетт переступила порог. Внутри хижина была ещё беднее, чем снаружи: грубо сколоченный стол, пара табуретов, узкая лежанка, застеленная старым одеялом, и множество полок с банками, склянками и засушенными травами. В углу тикали старые напольные часы, единственная ценная вещь в этом убогом жилище.
Генрих жестом пригласил её сесть, а сам опустился на табурет напротив, тяжело дыша. Только теперь Скарлетт заметила, как он плох. Кожа его была неестественно бледной, почти прозрачной, губы синюшными, а руки, и без того искорёженные, тряслись мелкой, неконтролируемой дрожью.
— Вы больны, — сказала она не столько вопросом, сколько утверждением.
— При смерти, Ваше Высочество, — кивнул Генрих, и в его голосе не было страха. — Месяц, может, два. Не больше. Старые раны открылись. И не только старые. Новые тоже.
Он замолчал, и в тишине было слышно только тяжёлое, сиплое дыхание да мерное тиканье часов.
— Вы знаете, зачем я пришла, — произнесла Скарлетт, глядя ему прямо в глаза. — Вы знаете о Культе. О том, что происходит во дворце. Говорите.
Генрих долго молчал, перебирая пальцами край своего засаленного рубища. Потом поднял на неё глаза, и в их выцветшей голубизне мелькнуло что-то странное — смесь страха и облегчения.
— Я служу во дворце сорок лет, Ваше Высочество, — начал он тихо. — Сорок лет я сажаю цветы, подрезаю кусты, поливаю лужайки. И сорок лет я слушаю. Садовника никто не замечает. Для всех мы — часть сада, такая же незаметная, как трава под ногами. А мы видим. Мы слышим. Мы запоминаем.
Он закашлялся, прижав ко рту тряпицу, и когда убрал её, Скарлетт увидела на ткани тёмные пятна крови.
— Я знаю, кто приходит во дворец ночью, — продолжил он, отдышавшись. — Знаю, какие двери открываются без скрипа. Знаю, какие окна светятся в тот час, когда все добрые люди спят. Я знаю, кто встречается в подземельях под старой часовней. И я знаю, кому они служат.
Скарлетт подалась вперёд, и её пальцы впились в край стола.
— Говорите, Генрих. Всё, что знаете.
— Культ, — выдохнул старик, и это слово прозвучало как приговор. — Они здесь. Не снаружи, не в лесах, не в горах. Здесь. Во дворце. Они носят дорогие одежды и улыбаются нужным людям. Они целуют руки королю и кланяются принцессам. А по ночам они снимают маски и служат своему господину.
— Кто они? — голос Скарлетт был тих, но в нём звенела сталь. — Назовите имена.
Генрих покачал головой.
— Имен я не знаю, Ваше Высочество. Они умны. Они никогда не говорят имён вслух. Только знаки. Знаки и символы. Но я видел их лица. Видел, как они выходят из потайного хода за старой часовней. Трое. Иногда четверо. Один из них — тот, кто ближе всех к королю. Кто-то из Совета. Но кто — не спрашивайте, не скажу. Не потому что не хочу — потому что не знаю. Они всегда в капюшонах, когда собираются.
Скарлетт сжала кулаки. Ей нужно было больше. Нужны были доказательства.
— Чего они хотят? — спросила она. — Зачем они здесь?
Генрих посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, и в этом взгляде было столько боли, что у Скарлетт перехватило дыхание.
— Они хотят не убивать, Ваше Высочество, — прошептал он. — Убийство — это слишком просто. Слишком быстро. Слишком милосердно. Они хотят забирать. Хотят владеть. Хотят поглощать.
— Что поглощать?
— Магию, — ответил Генрих, и это слово упало в тишину, как камень в стоячую воду. — Им нужна магия. Не просто сила, не просто власть. Им нужна самая чистая, самая древняя магия этого мира. Та, что течёт в крови вашего рода, Ваше Высочество. Та, что сияет в вашей сестре. Та, что заморожена в сердце северного принца.
Скарлетт почувствовала, как холодок пробежал по спине. Её догадки подтверждались.
— Чистый свет, — прошептала она. — Абсолютный лёд.
— И жизнь, — кивнул Генрих. — Ваша магия, Ваше Высочество. Магия алых роз. Магия возрождения и увядания. Три силы, три стихии. Если их соединить, если заставить их служить одной воле, можно создать нечто новое. Нечто, что было утрачено тысячи лет назад.
