Эгоистичная принцесса - Ада Нэрис
— Рэйдо, — прошептала она, и это имя прозвучало не как титул, не как обращение к принцу, а как призыв к самому близкому человеку на свете.
Он ничего не ответил. Только притянул её руку к своим губам и поцеловал её пальцы — те самые, что только что касались замёрзших роз, те самые, что дрожали от волнения, те самые, что выбрали его. И в этом поцелуе, лёгком и благоговейном, было больше слов, чем в любых речах.
Сад вокруг них медленно оживал. Лёд на розах таял, и алые лепестки, освобождённые от плена, тянулись к луне, к жизни, к теплу. Магия Скарлетт и магия Рэйдо, наконец переставшие бороться, начинали работать вместе, создавая новую, невиданную гармонию. Иней на ветвях искрился в лунном свете, а из-под него пробивались живые, алые ростки — символ того, что даже после самой лютой зимы всегда наступает весна.
Они стояли в центре этого возрождающегося мира, и их руки были сплетены так, будто они держались за единственное, что имело значение. И это было правдой. Потому что в этот миг, под этой луной, в этом саду, у них не было ничего, кроме друг друга. И этого было достаточно. Более чем достаточно. Это было всем.
Глава 19
Рассвет пробивался в покои Скарлетт робкими, бледно-золотистыми лучами, крадущимися по мраморному полу, тяжёлым бархатным портьерам и пушистым коврам ручной работы. Они скользили по стенам, увешанным гобеленами с сценами охоты и цветения, по изящной резной мебели тёмного дерева, по хрустальным флаконам на туалетном столике, заставляя их вспыхивать тихим, утренним огнём. Но для Скарлетт, лежащей на огромной кровати под балдахином цвета тёмной вишни, этот свет был лишь раздражителем, назойливым напоминанием о том, что ночь кончилась. А вместе с ней, возможно, кончился и тот хрупкий, невозможный мир, что царил в замерзшем саду.
Она проснулась не от шума, не от яркого света, а от ощущения холода в ладони. Резко сев на постели, она разжала пальцы и увидела кристалл вечной мерзлоты. Он лежал на её раскрытой ладони, спокойный и прекрасный, вбирая в себя утренний свет и отражая его холодным, голубоватым сиянием. Она замерла, глядя на него, и воспоминания минувшей ночи нахлынули с такой силой, что перехватило дыхание.
Его голос, тихий и хриплый, полный такой невыносимой, обнажённой искренности: «Я хочу быть с той, кто ты есть сейчас. Даже если это обман». Его глаза, серебристые в лунном свете, смотревшие на неё так, будто она была единственным чудом в этом холодном, равнодушном мире. Его пальцы, дрожащие, когда он касался её щеки. Его поцелуй на её руке — благоговейный, почти священный. И их сплетённые пальцы, сжимающие кристалл, ставший свидетелем их молчаливого союза.
Она поднесла кристалл к губам и поцеловала его. Легко, едва касаясь. В этом жесте не было ничего от прежней, ледяной принцессы. Была только женщина, которая впервые за две жизни позволила себе надеяться.
Но надежда — чувство опасное. Особенно для той, чья душа была выжжена дотла пламенем мести.
Скарлетт откинулась на подушки, сжимая кристалл у груди, и уставилась в кружевной полог балдахина. Тишина утра давила на уши, и в этой тишине голос прошлого, тот самый, что годами шептал ей о мести, снова зазвучал, настойчивый и требовательный.
«Ты забыла? — шептал он. — Ты забыла, как стояла на плахе? Как холодный ветер трепал твои волосы? Как толпа смотрела на тебя с ненавистью? Как он стоял там, на возвышении, и не моргнул, когда твоя голова покатилась по доскам?»
Скарлетт зажмурилась, пытаясь отогнать эти образы. Но они были сильнее. Они врезались в её память калёным железом, и никакая любовь, никакое признание не могли их выжечь.
«Он убил тебя, — продолжал голос. — Он. Тот самый, чей кристалл ты сейчас прижимаешь к сердцу. Тот самый, чьи губы целовали твои пальцы. Ты думаешь, ночь в саду отменила всё? Ты думаешь, его слова стерли тот день?»
Скарлетт открыла глаза и села. Её лицо, ещё минуту назад мягкое и мечтательное, стало жёстким, скулы заострились, в глазах вспыхнул холодный, решительный огонь. Голос прошлого был прав. Она не могла просто так отказаться от всего. Не могла позволить себе раствориться в этом сладком, опасном чувстве, которое называлось надеждой. Не могла, потому что тогда всё, что она пережила, всё, через что прошла, — потеряло бы смысл.
Она спустила ноги с кровати и подошла к окну. За ним расстилался дворцовый парк, залитый утренним солнцем, — зелёный, цветущий, живой. Но Скарлетт видела не это. Перед её внутренним взором стояла другая картина.
Она видела тот день. День своей казни.
Осеннее небо, серое и низкое, давящее на плечи тяжестью свинцовых туч. Холодный ветер, пробирающий до костей, несмотря на плотную ткань платья. Толпа, сжатая солдатами в плотное, колышущееся море, — сотни лиц, искажённых любопытством, злорадством, равнодушием. Запах сырой древесины от свежесрубленной плахи и резкий, металлический запах страха — её собственного страха, который она так отчаянно пыталась скрыть.
И он. Рэйдо Хатори, Ледяной Кронпринц. Он стоял на возвышении, специально сооружённом для почётных гостей, в своём безупречном серебристо-сером мундире. Его лицо было бесстрастной маской, а глаза — двумя кусками зимнего неба, в которых не отражалось ничего. Ни жалости. Ни торжества. Ни сомнения. Только пустота. Абсолютная, ледяная пустота.
Она смотрела на него, поднимаясь на эшафот, и в её душе не было страха. Только ненависть. Такая всепоглощающая, такая всесжигающая, что, казалось, она могла бы испепелить его на месте одной лишь силой своего взгляда. Но он не сгорел. Он просто стоял и смотрел. Смотрел, как палач заносит топор. Смотрел, как её голова падает в плетёную корзину. Смотрел, как кровь, алая, как лепестки её роз, заливает доски эшафота.
Скарлетт вздрогнула и открыла глаза. Утро. Солнце. Сад. Она жива. Она вернулась. У неё есть второй шанс.
Но именно потому, что у неё есть этот шанс, она не имеет права его упустить. Не имеет права просто забыть, простить и жить дальше. Потому что если она это сделает, значит, та, первая Скарлетт, умерла зря. Значит, её смерть была просто ошибкой, случайностью, трагическим недоразумением. А Скарлетт знала: это не так. Она чувствовала это каждой клеткой своего истерзанного существа. Её смерть не была случайностью. Это был заговор. Тщательно
