Эгоистичная принцесса - Ада Нэрис
— Когда мы выйдем… — начал он, и его голос был низким, хриплым, полным какого-то странного, клокочущего напряжения. Он звучал не как голос принца, а как голос человека, который из последних сил пытается удержать что-то ускользающее. — Всё это… всё, что было там, в темноте… всё, что было сказано…
Он запнулся. Слова, обычно такие чёткие и точные, отказывались служить ему. Он не мог подобрать нужных определений для той хрупкой, немыслимой связи, что возникла между ними у огня. Для того взаимопонимания, что оказалось дороже всех дипломатических договорённостей. Он махнул рукой, резким, отрывистым жестом, указывая куда-то назад, в глубь леса, в сторону их пещеры.
И в этот миг он увидел это. Увидел, как в её алых глазах, таких же откровенных и беззащитных ночью, мелькнула искра. Искра живого, немого понимания. Она знала. Она чувствовала то же самое. Ту же нелепость, ту же боль от предстоящего разрыва с той версией себя, что позволила себе быть уязвимой.
Но эта искра прожила лишь долю секунды.
Скарлетт, услышав его прерванную фразу, увидев это пламя в его взгляде, внутренне содрогнулась. Инстинкт самосохранения, выстраданный за две жизни, сработал мгновенно и безжалостно. Месть. Его будущее предательство. Холод плахи. Всё это пронеслось в сознании ослепляющей вспышкой. И она позволила маске упасть на лицо окончательно, с глухим, внутренним щелчком. Её взгляд, только что живой и понимающий, стал плоским, отстранённым, пустым. Лёд. Совершенный, непроницаемый лёд. Она даже слегка откинула голову, приняв ту самую позу высокомерной принцессы, которую он так ненавидел.
— Что было сказано, кронпринц? — её голос прозвучал ровно, вежливо и смертельно холодно. — Мы обменялись любезностями в экстремальной ситуации. Теперь ситуация изменилась. Не стоит придавать ночным разговорам излишнего значения.
Это было последней каплей. Этим убийственным, безупречным тоном. Этим мгновенным, почти магическим превращением. Он видел, как настоящая Скарлетт — та, что говорила об ужасе и одиночестве, та, что делила с ним тишину, — была на его глазах замурована за этой ледяной, прекрасной и абсолютно чужой стеной. И это зрелище вызвало в нём не ярость, а нечто более примитивное и мощное. Глухую, слепую, всесокрушающую бурю отчаяния и протеста. Протеста против этого мира, против этих правил, против её же собственного, добровольного возвращения в клетку.
Его глаза вспыхнули так ярко, что, казалось, от них можно было получить ожог. Вся его безупречная выдержка, всё железное самообладание, выкованное годами, рассыпалось в прах под тяжестью этого одного взгляда — взгляда, в котором он видел, как теряет что-то, что даже не успел по-настоящему понять, но уже не мог допустить, чтобы это исчезло.
Буря, что клокотала в нём, нашла наконец точку приложения. Эта точка была не в словах, которые оказались бессильны перед её ледяной маской. Не в логике, которая в этот миг казалась жалкой, бессмысленной игрой. Она была в действии. В простом, примитивном, животном жесте, который должен был стереть это невыносимое расстояние, сломать эту хрупкую, отравляющую стену, которую она с такой лёгкостью возвела между ними.
Он не думал. Мышцы его тела среагировали раньше, чем сознание успело вынести вердикт или наложить вето. Это был чистый, нефильтрованный порыв, вырвавшийся из самых глубин его существа, из той части, которую он годами душил и морозил, но которая теперь, растрескавшись от тепла ночного откровения, взорвалась наружу.
Всё произошло за одно мгновение. От его резкого, порывистого шага вперёд воздух между ними словно сгустился и лопнул. Пространство, которое они так тщательно соблюдали всю дорогу, исчезло. Его левая рука, быстрая и точная как выпад шпаги, метнулась вперёд. Пальцы не схватили, не ухватили — они обвили её запястье с такой уверенной, неотвратимой силой, что не оставляли ни тени сомнения в его намерениях. Его прикосновение было не грубым, но в нём не было и намёка на просьбу или нерешительность. Это была сила. Подавленная, сдержанная годами абсолютного контроля, и теперь вырвавшаяся на свободу сила, которая просто констатировала факт: она никуда не денется.
Используя инерцию своего движения и её собственный, инстинктивный импульс отпрянуть, он развернул её. Ловко, почти бесшумно. Её спина, одетая в поношенную, испачканную землёй и дымом ткань, мягко, но неумолимо упёрлась в шершавую, испещрённую глубокими бороздами кору древнего дуба. Столкновение вызвало тихий шорох и облачко древесной пыли. Он не втолкнул её, не бросил. Он прижал. Прижал так, чтобы между ними не оставалось пространства для лжи. Чтобы она почувствовала всю твёрдость его намерения, всю напряжённость его тела, которое сейчас было не безупрежной статуей кронпринца, а живым, дышащим, взволнованным мужчиной.
Он стоял так близко, что она могла чувствовать тепло его тела, пробивающееся сквозь тонкую ткань его рубашки. Видеть каждую ресницу, обрамляющую его бледные, горящие глаза. Видеть, как в зрачках, расширенных от эмоций, отражалось её собственное лицо — с внезапно отлетевшей маской, с широко раскрытыми в шоке алыми глазами, с губами, приоткрытыми от невысказанного возгласа.
Его дыхание, сбитое и тёплое, касалось её кожи. Его рука всё ещё сжимала её запястье, и через точку этого контакта, через кожу, передавалась не просто сила, а целая буря — дрожь сдерживаемой ярости на эту нелепую ситуацию, на себя, на неё, на весь мир; смятение от её непонимаемой, манящей и пугающей тайны; и то самое, самое опасное — непреодолимое, магнетическое влечение к тому, что он увидел под маской. К её истинному «я», которое было таким же одиноким, таким же сильным, таким же израненным, как и его собственное.
Он смотрел на неё сверху вниз, и в его взгляде не было ни тени прежнего расчёта или ледяной отстранённости. Там было только требование. Немое, яростное требование правды. Требование, чтобы она перестала прятаться. Чтобы та Скарлетт, что говорила с ним у огня, вернулась хотя бы на миг.
И прежде чем она успела что-либо сказать — обвинить, приказать, закричать, — он произнёс слова. Всего два слова, выдавленные сквозь стиснутые зубы, низким, хриплым голосом, в котором звенела сталь и трещал лёд.
— Не. Сейчас.
Это не было просьбой. Это был ультиматум. Приговор всей той игре в маски и формальности, которую она пыталась начать. Он физически, своим телом, своим взглядом, своим дыханием перекрывал ей путь обратно в роль. Он заявлял, что этот миг, эта последняя полоса свободы под старым дубом, принадлежит не принцессе и кронпринцу. Она принадлежит им. Рэйдо и Скарлетт. И он не позволит ей украсть этот миг. Не позволит ей спрятаться.
Его вторая рука
