Эгоистичная принцесса - Ада Нэрис
— Вижу, — откликнулась она, и её собственный голос прозвучал чужим, отстранённым, как будто его издавала не она, а актёр, заученно исполняющий роль.
Больше слов не было. Только шорох их шагов по влажному мху, прерывистое, старательно выровненное дыхание и далёкий, но неумолимо приближающийся гул голосов. Стена, выстроенная за ночь из общих признаний, из тишины, разделённой под одним плащом, из взглядов, в которых отражалось пламя, а не титулы, — эта стена теперь снова росла между ними. Кирпичик за кирпичиком: долг, протокол, ожидания двора, груз прошлого, план мести. И каждый из этих кирпичиков давил на ту самую, хрупкую нить понимания, что едва успела протянуться от одного одинокого сердца к другому.
Напряжение висело в сыром утреннем воздухе невидимой, но ощутимой гранью. Оно было в том, как их плечи, почти касавшиеся ночью под общим укрытием, теперь сознательно держались на расстоянии вытянутой руки. В том, как его взгляд, тёплый и задумчивый у огня, теперь скользил по деревьям, по тропе, по облакам — куда угодно, только не на неё. В том, как её собственные пальцы, разжатые и почти расслабленные к концу ночи, снова непроизвольно сжимались в кулаки, впиваясь ногтями в ладони.
Они несли с собой груз обнажённых душ, и этот груз стал невыносимо тяжек, потому что его теперь нельзя было разделить. Его приходилось прятать. Запихивать обратно в потаённые уголки, прикрывать масками. На его лицо ложилась привычная, безупречная маска ледяного спокойствия и абсолютного контроля. На её — маска уставшей, слегка раздражённой принцессы, пережившей неприятное приключение. Но под этими масками бушевало нечто иное. Там колотилось сердце, сбитое с ритма ночным откровением. Там пульсировала память о его словах: «…можно не быть сильными каждую секунду». И эта память теперь жгла, как укор, потому что они оба знали — тот миг истёк. Впереди были люди. Долг. Реальность.
И чем ближе становились огни лагеря — сначала просто намёк на свет сквозь деревья, потом отблески на стволах, наконец, ясно видимые точки костров и силуэты палаток, — тем туже натягивалась та самая незримая струна между ними. Она вибрировала от невысказанного. От всего, что было сказано и теперь требовало какого-то продолжения, какого-то жеста, какого-то… разрешения. Или навсегда должно было быть похоронено под слоем формальности. Это ожидание, это давление невысказанного становилось почти физическим. Казалось, ещё одно неверное движение, ещё одно случайное прикосновение — и струна лопнет, выпустив наружу бурю, которую уже невозможно будет сдержать рассудком и волей.
Они вышли на край небольшой поляны. Лагерь был уже прямо перед ними, за последней стеной кустарника. Они видели фигуры в мундирах цвета зимнего неба — солдаты Хатори, дежурившие у костров. Слышали обрывки фраз, смех, звяканье котлов. Спасение. Безопасность. Возвращение в привычный, чётко распланированный мир.
И в этот самый миг, на пороге между диким лесом, где они были просто людьми, и цивилизацией, где они были титулами, это напряжение достигло своего пика. Оно повисло в воздухе густым, липким облаком, требуя разрядки. Они оба замерли на краю поляны, глядя на огни, которые должны были означать конец испытанию. Но почему-то в этот миг эти огни казались не спасением, а ловушкой. Ловушкой, которая вот-вот захлопнется, навсегда запечатав внутри двух не тех людей, какими они были всю ночь.
Огни лагеря были уже не просто точками вдалеке. Они отбрасывали на влажную землю длинные, пляшущие тени, и эти тени казались щупальцами, тянущимися из мира порядка и долга, чтобы вновь обвить их, накинуть на плечи невидимые, но от того не менее тяжёлые цепи протокола. Шум голосов, звяканье оружия, ржание лошадей — всё это складывалось в гулкий, настойчивый хор реальности, требовавший их возвращения на предписанные роли.
Последним рубежом между лесом, хранившим их тайну, и этим шумным, людным миром стал огромный старый дуб. Его мощный, покрытый морщинами коры ствол был шире, чем обхват двух человек, а раскидистые ветви создавали тёмный, уединённый ковёр, скрывающий от первых же взглядов из лагеря. Именно здесь, в этой последней полоске утренних теней и тишины, они инстинктивно остановились. Как будто оба, не сговариваясь, почувствовали непреодолимую необходимость сделать паузу, вдохнуть последний глоток воздуха из того другого мира, где они существовали всего несколько часов.
Они стояли рядом, не глядя друг на друга, их взоры были прикованы к яркому пространству за деревом, где уже мелькали фигуры в сине-серебряных мундирах Хатори. В груди у Скарлетт что-то холодное и тяжёлое, как речной камень, опускалось на дно. Она видела, как плечи Рэйдо, которые у костра казались просто усталыми, теперь снова были отведены назад с безупречной, почти военной выправкой. Как его пальцы, только что спокойно лежавшие на коленях, теперь были сцеплены за спиной в замок, суставы побелели от напряжения.
Она сама уже почти вошла в образ. Подняла подбородок. Глубоко, ровно вдохнула, отодвигая боль и усталость в дальний угол сознания. На её лице, отработанным годами унизительных придворных церемоний движением, начало складываться выражение отстранённого, слегка высокомерного спокойствия. Маска Принцессы Алых Лепестков, пусть и потрёпанная, но всё ещё узнаваемая, наползала на её черты, как второй слой кожи. Ещё мгновение — и превращение будет завершено. Ещё один шаг — и они станут для мира теми, кем должны быть: официальными лицами, союзниками по договору, чужими людьми, которых связывает лишь политическая необходимость.
И в это самое мгновение, когда маска Скарлетт была уже почти на месте, но ещё не застыла окончательно, Рэйдо резко, почти порывисто обернулся к ней. Движение было настолько неожиданным и лишённым его обычной плавной сдержанности, что Скарлетт невольно вздрогнула и подняла на него глаза.
Его лицо. Его лицо было всё ещё бесстрастной маской Ледяного Кронпринца. Ни один мускул не дрогнул. Бледные губы были сжаты в тонкую, прямую линию. Но глаза… Боги, его глаза. В этих сиренево-ледяных глубинах, которые обычно отражали лишь чистый, неэмоциональный рассудок, сейчас бушевал настоящий пожар. Не пламя гнева в его привычном понимании, а нечто более сложное и опасное. Это было сдерживаемое пламя ярости — но не на неё. На ситуацию. На неумолимый ход событий, который вот-вот сотрёт всё пережитое. Это было пламя глубочайшего, почти отчаянного непонимания — как можно так легко спрятать ту личность, что предстала перед ним ночью? И сквозь этот хаос пробивалась какая-то иная, тёмная и притягательная искра, которую она не смела назвать.
Он смотрел на неё. Смотрел так пристально, словно пытался прожечь взглядом ту самую налезающую маску. Его дыхание, обычно бесшумное, стало слышным — неглубоким, чуть прерывистым, как будто
