Эгоистичная принцесса - Ада Нэрис
— Страшные артефакты… ритуальные убийства… — прошептал верховный маг, человек с беспокойными глазами, вглядываясь в завёрнутые в свинец предметы. — Энергия от них исходит… гнилая. Это не выдумка. Но ввязаться в конфликт такой силы… наша магия, особенно магия жизни, действительно может быть ключом. Но станет ли она щитом или… приманкой?
Король поднял руку, прося тишины. Его лицо было печальным.
— Мы слышим все аргументы, — сказал он тяжело. — Угроза, судя по предоставленному, реальна. Но цена союза… Мы должны думать о благополучии Эврин. Ввязываться в чужие войны, не исчерпав всех дипломатических путей… это безрассудство. Нам нужно время. Время на проверку, на обдумывание.
Пока совет погружался в привычные дебри споров между осторожностью, долгом и жадностью, Скарлетт сидела неподвижно. Внешне она была подобна изящной статуе в своём алом платье, её лицо — бесстрастной маске. Но внутри её разум работал с холодной, лихорадочной скоростью. Голоса советников доносились до неё как отдалённый гул, фон для главной мысли, которая пронзила её сознание, как молния.
Культ Тьмы.
Эти слова отозвались в ней глухим эхом из прошлой жизни. В той жизни, уже будучи заключённой в Тауэре, она слышала обрывки разговоров стражников. Тогда это казалось неважным, просто ещё одной деталью рушащегося мира. Они говорили о том, что империя Хатори переживает смуту. Что могущественный культ, словно раковая опухоль, разъедал её изнутри, устроив несколько громких покушений на высших сановников и даже, по слухам, на самого императора. Что именно это внутреннее кровотечение ослабило Рэйдо, отвлекло его ресурсы, сделало его уязвимым для других, более традиционных врагов. Культ не победил его. Но он расчистил дорогу тем, кто в итоге… возможно… косвенно способствовал её казни, устранив самого могущественного, но занятого внутренней войной союзника её семьи.
Это знание, этот обрывок памяти был теперь не просто воспоминанием. Он был тайным преимуществом. Золотым ключиком. Рэйдо говорил правду об угрозе. Но он не говорил всей правды о последствиях. Он был в отчаянном положении. И он протягивал руку за помощью к тому, кого считал либо капризным ребёнком, либо, в лучшем случае, непредсказуемой союзницей. Он не знал, что она видела дальше него. Что она знает финал этой партии, если играть по старым правилам.
И в этот момент в её сознании созрел расчёт, холодный, ясный и безупречный. Согласиться.
Союз был не просто политическим шагом. Это был личный шанс. Законный, безупречный с точки зрения протокола пропуск в самое сердце лагеря её врага. Этот союз давал ей законный доступ. Доступ к информации: к военным отчётам Хатори, к картам их крепостей, к спискам их агентов, к слабым местам в их обороне. Доступ к ресурсам: к их магическим артефактам, к их учёным, к каналам связи. Доступ к его передвижениям. Она сможет наблюдать за ним вблизи, изучать его не как далёкую фигуру на трибуне, а как живого человека, с его привычками, его командным стилем, его слабостями, которые он тщательно скрывает ото всех. Она сможет втереться в доверие. Стать нужной. Необходимой. А потом, когда он будет максимально раскрыт, когда его защита ослабнет из-за доверия к ней… вот тогда можно будет нанести удар. Точный. Решающий. Не грубой силой, которая бесполезна против него, а знанием. Знанием, добытым под маской союзницы.
Её месть, которая до сих пор была абстрактной яростью, обретала конкретные, изощрённые контуры. Она больше не просто хотела его смерти. Она хотела использовать его же собственную беду, его отчаянную потребность в ней, чтобы подобраться так близко, чтобы самому сдать все свои крепости, а потом разрушить всё, что он пытается защитить. Она станет его тенью, его помощницей, его спасительницей от культа… и в конце концов — его палачом. И всё это будет выглядеть как трагическая случайность войны или коварство самих культистов.
Мысль была настолько прекрасной в своей утончённой жестокости, что она едва сдержала дрожь, не ярости, а ледяного, почти интеллектуального восторга. Она посмотрела на Рэйдо, который стоял, бесстрастно наблюдая за раздором в совете, будто изучая поведение подопытных. Их взгляды встретились на долю секунды. В его светлых глазах она прочла ожидание, расчёт, возможно, презрение к этой мелочной суете. А в её взгляде, который она сделала намеренно задумчивым, почти озабоченным, было нечто, чего он прочесть не мог: торжество хищника, который только что учуял идеальный путь к своей жертве. Она медленно, почти незаметно кивнула, как бы раздумывая над его словами. Это был первый, невербальный сигнал. Игра началась по-настоящему. И ставки в ней только что взлетели до небес.
Споры в Совете достигли своего пика, превратившись в хаотичный гул взаимных обвинений, страхов и сомнений. Казалось, дискуссия зайдёт в тупик, утонув в бесконечных «но» и «если». Король Эдвард, уставший и разрывающийся между долгом и осторожностью, уже собирался объявить перерыв для размышлений, когда раздался голос, которого в подобных прениях раньше никто не слышал — голос спокойный, ровный и не терпящий возражений.
— Милорды. Отец.
Все взоры, как по команде, устремились на Скарлетт. Она поднялась со своего места. Её алое платье казалось каплей крови на фоне тёмного дерева и тусклых одежд советников. Её лицо, обычно выражавшее либо скуку, либо холодную надменность, сейчас было лишено каких бы то ни было эмоций. Это была маска абсолютной, ледяной собранности. Само её вставание в такой момент, её намерение говорить — уже было вызовом привычному порядку вещей. В зале воцарилась гробовая тишина, полная недоумения и предвкушения скандала. Ждали взрыва. Ждали капризного отказа, язвительной насмешки или, в лучшем случае, эмоциональной тирады.
Но Скарлетт говорила иначе. Её голос, чистый и металлический, резал тишину, как лезвие.
— Мы потратили достаточно времени на обсуждение очевидного, — начала она, и её слова прозвучали не как упрёк, а как констатация факта. — Кронпринц Хатори предоставил не слухи, а документированные доказательства систематической угрозы. Карты, отчёты, артефакты. Всё это можно и нужно перепроверить, но отрицать сам факт существования организованной силы, совершающей ритуальные убийства у наших границ, — не благоразумие, а слепота.
Она обвела взглядом стол, и её карминные глаза, казалось, видели не людей, а схемы, разложенные на доске.
— Вопрос не в том, «преувеличение» это или
