Ибо мы грешны - Чендлер Моррисон
Я подхожу к одному из зеркал и снимаю солнцезащитные очки, славно защитившие меня в свое время от яркой ядерной вспышки. Я изучаю свое отражение. Оно совсем обнаглело, даже не повторяет моих движений. На этом чучеле нет рубашки, а его грудь, руки и лицо покрыты гноящимися язвами. Когда чучело ухмыляется мне, я прижимаю указательный палец к стеклу и шепчу:
– Когда-нибудь… ох, когда-нибудь я тебя урою. Жду не дождусь посмотреть, как тебя не станет.
Отражение знай себе смеется. Я снова надеваю солнечные очки и отворачиваюсь.
Я закуриваю сигарету и брожу по темному коридору, пытаясь усилием воли успокоить свои сотрясаемые дрожью кости. По стенам и слева, и справа от меня развешаны изображения всяких крутых и по-настоящему значимых деятелей истории: Эфиальта из Трахина, Видкуна Квислинга, Иуды Искариота, Роберта Форда, Бенедикта Арнольда, Юлиуса Розенберга, Марка Юния Брута, Джона Энтони Уокера. Они наблюдают за мной из-за своих запотевших ото льда стекол, и я чувствую: от них исходит нечто сродни осуждению. Полагаю, именно поэтому они все здесь.
В конце коридора висит гравюра Гюстава Доре, изображающая удрученного Люцифера с крыльями летучей мыши, прислонившегося к выступу скалы, – но кто-то наклеил фото моего лица поверх его. Цель этого ребячливого вандализма мне неясна. Я долго смотрю на то, что получилось, – и ни черта не понимаю. Возможно, тут и нечего понимать.
Я держу сигарету перед лицом и наблюдаю, как вьющиеся струйки дыма поднимаются с ее тлеющего кончика. Кожа под моими ногтями приобрела печальный светло-голубой оттенок. Я ничего не чувствую, когда втыкаю горящий кончик сигареты в ладонь.
Выйдя на улицу, я иду, сгорбившись и дрожа, до бульвара Сансет, а затем поворачиваю на восток. Скольжу по льдистому тротуару, падаю, припадаю на четвереньки, как зверь. Уже не раз возникало во мне желание просто остаться лежать на земле – сдаться, улечься и ждать, пока холод усыпит меня. Но вряд ли я быстро замерзну. Я просто проваляюсь целую вечность, так ничего и не получив взамен. Я слишком подлый, чтобы умереть. А может, все еще недостаточно подлый.
Бульвар пустынен. Машин нет. Черное небо испещрено вспышками чуждых фиолетовых фейерверков, но невозможно сказать, откуда весь этот странный свет идет. Единственное живое существо, которое я вижу, – это умирающий червяк, корчащийся на льду, из которого сочится зеленоватая жижа. Я пытаюсь проявить милосердие и раздавить его носком ботинка, но он даже так продолжает извиваться, наполовину расплющенный. Я нажимаю сильнее, на этот раз – весь упор на каблук, и даже так он не умирает. Тщета этой стойкости едва ли не пробивает меня на слезу. Крайне неохотно я оставляю этого мученика радиоактивного постапокалипсиса одного, наедине с агонией. Страдание – это упражнение в одиночестве. Породниться с кем-то – значит лишиться тех сил, которые одиночество тебе дает; притупить родной горький привкус пустой сладостью.
На пересечении Голливудского бульвара и Сансет находится пылающая мусорная куча высотой по меньшей мере в дюжину футов. Лопнувшие мешки для мусора, искореженные куски металла и пластика, старые киноафиши, расчлененные манекены, неисчислимые коробки с облученной едой, слипшиеся в аморфную массу, брезентовые тенты и книги с обуглившимися до полной нечитабельности мягкими обложками, сломанная аудиотехника и разбитые видеокамеры ребят из новостных служб – все это горит. Пламя имеет странный оттенок индиго и не дает тепла. Мне все время кажется, что я вижу чьи-то лица в густом черном дыму, их выражения искажены страдальческими криками. Некоторые из этих лиц похожи на мое собственное.
Я поворачиваю на юг по Вирджил и так бреду пару кварталов; и вздрагиваю, когда мимо меня проезжает машина еще какого-то выжившего. Она длинная, черная и гладкая, похожа на катафалк. Только законченный псих будет гонять на такой – впрочем, остались ли в этом мире другие? Фигурка крошечного посеребренного ангела украшает ее зловещий капот.
Задняя дверь со скрипом открывается. Видны кожаные сиденья, усыпанные блестками. Опять эта дрянь… и откуда только берется. Внутри машины – едва ли теплее, чем снаружи, и, когда я закрываю дверь, какая-то последняя живая ниточка, похоже, рвется внутри меня.
Водитель – ужасно бледный парень со взъерошенными темными волосами, в футболке с девизом «БЫТЬ ДЕВСТВЕННИКОМ ПОЧЕТНО». Его пальцы ужасно длинные, костистые, с заостренными, похожими на когти ногтями. Его блестящие радужки – черные и пустые. Цвет потери. Пустота в этих глазах красноречива.
Его губы растягиваются в кошмарной ухмылке, такой неестественно широкой, что она занимает больше половины его лица. Возникает смутное, отдаленное желание закричать, но затем я моргаю, и жуткий оскал сменяется мягкой, располагающей к себе улыбкой, от какой хочется преодолеть давно сидящий во мне страх и исповедаться во всех своих ядерных грехах.
– Ну что, куда поедем? – спрашивает водитель, и по его голосу становится ясно, что он, похоже, глушит в себе лучевую болезнь оксикодоном[14]. Я опускаю взгляд к своим дрожащим, синюшным от холода рукам.
– Разве есть какая-то разница? – спрашиваю я и пробую шутить: – Вообще-то, молодой человек, я указал пункт назначения в приложении «Lyft»[15].
– Че, правда? – Парень оценивает юмор и закашливается хриплым смехом. Его черные глаза игривы и озорны, но во взгляде нет-нет да и чувствуется какая-то изучающая тяжесть. Его взгляд куда сильнее ядерных вспышек воздействует на мои обожженные глаза, проникая даже сквозь линзы солнцезащитных очков. Я чувствую себя так, будто мне в череп загоняют острие ледоруба.
– Отвези меня к морю, – говорю я.
– И что ты рассчитываешь там найти?
Я смотрю в тонированное окно, и на мгновение кажется, что я вижу высокие, нескладные тени с огромными крыльями, мечущиеся где-то во внешней тьме.
– Мне нужно выбраться из города, – говорю я. – Я должен дойти до края. До конца света.
– Пришли мне оттуда открытку, – говорит водитель и поворачивает ключ в замке.
В какой-то момент, когда мы молча мчимся на запад по пустынному шоссе, я спрашиваю водителя, думает ли он, что меня можно спасти.
– А ты сам-то хочешь, чтобы тебя спасли? – спрашивает он, сует сигарету в рот и запаляет ее от щелчка своих слишком длинных пальцев. Когда его ногти высекли искру, мне, наверное, стоило бы встревожиться, да вот только жест этот до того будничный, что кажется обыденным и незначительным.
– Какое значение имеет, чего я хочу? – спрашиваю я.
– Сюда просто так никого не посылают, мужик. Вы все являетесь по собственной воле. И можете выписаться отсюда в любое удобное для вас
