Ибо мы грешны - Чендлер Моррисон

– Вы не можете здесь выйти. Весь этаж заражен.

– Произошел выброс, – говорит другой.

– Выброс чего? – спрашиваю я.

Прежде чем они успевают ответить, маленькая девочка кричит им:

– Маргарет Тэтчер была гребаным мифом. История – это ложь! – Она выскакивает из лифта и пробирается через фудкорт, ее маленькие ножки топочут по пластиковому покрытию. Двое мужчин мгновение смотрят на меня, а затем бросаются за ней. Двери закрываются.

На первом этаже я торопливо пересекаю пустынный вестибюль и выхожу в ночь. Курю сигарету, пробираясь по щиколотку в мусоре. Аромат горящего табака ненадолго смешивается с вонью гниения, дыма и выхлопных газов, прежде чем его заглушает. Скопления голодных, затуманенных глаз наблюдают за мной из тени, их владельцы воют, перекрывая шум уличного движения. Бродяги в лохмотьях карабкаются по машинам, остановленным на пересечении 7-й улицы и Фигероа, плачут и кричат, оставляя грязные отпечатки ладоней на капотах и ветровых стеклах. Кажется, они не слышат рев бессильных клаксонов.

Глядя на покинутое мной здание, я задаюсь вопросом, там ли еще Каллиопа. Интересно, что бы случилось, если бы я остался, если бы я поговорил с ней. Если бы я подарил ей цветы, вместо того чтобы оставлять их на земле так высоко надо мной. Интересно, может ли какое-либо из решений, которые я принимаю, предотвратить полнейший крах всего и вся.

Когда я достаю телефон, чтобы вызвать такси, приложение спрашивает меня:

– Куда вы направляетесь?

Я снова смотрю на здание. Твердыни из металла и стекла, уходящие в небо, мерцают, как будто пораженные сильным жаром. Оглядывая окружающий меня беспорядочный бедлам, я чувствую, что мое собственное внутреннее смятение уменьшилось. Оно стало удобоваримым, как будто я могу проглотить ком, давно стоящий в горле, и кислота в моем желудке превратит его в ничто. Я думаю, что, может быть, мой личный запас прочности – побольше, чем у этого места. Может быть, все разваливается, чтобы мы сами могли остаться в незыблемой форме.

Выбрасывая сигарету, я убираю телефон во внутренний карман пиджака и, вернувшись внутрь, бегом пересекаю вестибюль к лифту. Моя рука уже сама тянется к кнопке со стрелкой, указывающей вверх. Палец вытянут и напряжен. Касаясь гладкой, глянцевитой поверхности кнопки, я колеблюсь. Я оглядываюсь через плечо на стеклянные двери, ведущие на улицу. На хаос. Он уже кажется таким далеким. Громкость убавлена. В жуткой тишине анархический, обжигающий дождь внутри меня внезапно снова барабанит оглушительно.

Я смотрю на свой палец, лежащий на кнопке лифта, и замечаю, что под ней есть еще одна. Одна со стрелкой, указывающей вниз. Я не помню, чтобы она была там раньше. Я думал, что уровень улицы был последней остановкой. Я думал, что спустился так далеко, как только мог.

Мой палец опускается на стрелку вниз и нажимает на нее.

Двери открываются. Внутри лифта звучит песня. Не знаю чья, но точно не Каллиопы.

Я вхожу внутрь.

Двери закрываются.

Когда кабина уносит меня вниз, я закрываю глаза – и исчезаю под землей.

Лифт едет долго, поразительно долго. Я понятия не имею, на какой я сейчас глубине.

Хорошо, что его двери непрозрачны. Вряд ли мне понравилось бы то, что я мог там сейчас увидеть.

В кабине все меньше воздуха.

Жар стремительно нарастает.

Я спускаюсь.

Ибо мы грешны

– Что там, снаружи?

– Ничего. Снег идет.

– Давай назад, в кровать.

– Зачем.

– Зачем? Господи, что за вопрос. Может, затем, что я сюда пришла не смотреть, как ты торчишь у окна и высматриваешь там невесть что?

– А зачем ты пришла. Вот серьезно, зачем.

– Почему ты всегда задаешь вопросы таким тоном, будто даже не спрашиваешь?

– А почему ты никогда не отвечаешь.

– Может, если бы я понимала, что ты реально спрашиваешь, я бы что-то говорила в ответ – а ты ведь просто что-то… произносишь. Без чувства. Без интонации.

– Здесь хорошо. Не правда ли. Лучше, чем в других местах, где мы бывали. «Ренессанс», «Интерконтиненталь». «Ритц». Здесь гораздо лучше. Все здесь обчищено до самых основ. Без красивых одежд. Все такое неприкрытое и нутряное. Немного по-дикарски, зато честно. Здесь вещи предстают перед тобой в таком свете… почти что сокровенном. Не правда ли.

– Я недавно таракана в ванной застукала.

– Очень по-кафкиански.

– Не ругайся при мне словами, которых я не понимаю. Это невежливо. Нет, серьезно. Ты притаскиваешь девушку в сомнительный мотель, где тараканы бегают, а потом тупо стоишь у окна, залипаешь через шторки, словно обдолбался чем-то. Еще и ведешь себя как сноб. Вот последнее… это уже слишком, поверь.

– Ты сейчас говоришь – «тараканы», а до этого сказала, что видела «таракана». Одного.

– Где один, там и целая хренова туча, ты уж мне поверь.

– Тебе не обязательно было идти со мной. Могла и «нет» сказать. У тебя было так много шансов сказать «нет».

– И ты этого хотел? Услышать от меня «нет»?

– Я не знаю, чего хочу. Не уверен, что в принципе хочу чего-либо.

– М-да, с тобой, конечно, чувствуешь себя невероятно желанной.

– Не начинай. Разве в нашем с тобой случае желания что-то значат. Сама же знаешь, что нет. Мы оба кое-что ищем. Оба думаем, что можем дать это «кое-что» друг другу.

– Ну и разве же это не желание особого рода?

– Нет. Это что-то другое.

– Гм. Ну и как, ты свое нашел?

– Это ты мне скажи.

– Не знаю. Наверное… в каком-то смысле. Но, может, то, что мы обрели, – уже утрачено. Разве ты не чувствуешь, что кое-чего лишился?

– Лишения случаются со всеми. Их попросту не избежать.

– Хотела бы я, чтоб ты наконец сказал, что же там, снаружи.

– Я ведь сказал уже. Снег идет.

– Думаю, там есть что-то еще. Что-то кроме снега.

– Хочешь, чтобы я описал тебе все, что здесь происходит. Должен ли я перечислить все, что вижу.

– Вовсе не обязательно быть таким букой. Я просто… я чувствую, что что-то не так. Ты ведь тоже чувствуешь? Что-то здесь не так. Будто… будто что-то должно вот-вот произойти.

– И ты считаешь, если что-то и произойдет, то это будет снаружи.

– Знаешь, не похоже на то, что это случится здесь.

– Может, скажешь, что, по-твоему, должно случиться.

– Откуда мне знать? Ты что, никогда ничего подобного не чувствовал? Будто что-то вот-вот нагрянет. Явится из ниоткуда. Словно что-то подкрадывается, и ты бессилен остановить это, а когда оно подкрадется – все будет очень скверно.

– Жизнь вообще скверная штука. Жуткая.

– Этот номер – точно та еще жуть.

– Я ведь уже