Ибо мы грешны - Чендлер Моррисон

– Так надо, – говорит она, откидывая голову. У нее на подбородке засохшая слюна, а глаза еще никогда не были настолько мертвыми. Если бы она не сидела и не разговаривала, я бы подумал, что ей конец. – Так надо, иначе я обляпаюсь. Ты же знаешь – я неаккуратно ем.

– Знаю, – откликаюсь я на автомате. – Но что ты собираешься есть? Что-то я не вижу здесь каких-либо жертв аборта. – Я оглядываюсь по сторонам в поисках криоконтейнера с пометкой «Биологическая опасность». Может, я его просто не заметил, войдя? Нет, ничего подобного тут нет. Не услышав ответ на свой вопрос, я повторяю: – Хелен, что ты собираешься есть?

Она смотрит на свой живот и берет скальпель.

– Хелен, – говорю я осипшим, резко севшим голосом, делая шаг вперед. – Нет. Не надо.

– А что мне еще остается? – спрашивает она, фокусируя на мне взгляд. Ей, однако, не по силам выдержать ответное выражение моих глаз – и ее голова клонится то в одну, то в другую сторону, будто став непомерно тяжелым грузом для шеи. – Ты же сам как-то сказал, что в итоге я не смогу удержаться. Кроме того… это довольно поэтично, тебе не кажется?

– Нет, Хелен, – говорю я, делая еще один шаг вперед. – Ни хрена поэтичного.

– Скажи мне… разве я сейчас не прекрасна? – Она разводит руки в стороны, показывая все свое тело, и я отвечаю:

– Да, Хелен, ты бесподобна. – Судорожный всхлип срывается с моих губ. Я не понимаю, что меня больше сейчас расстраивает: сцена, разворачивающаяся передо мной, или тот факт, что я только что признал красоту живой женщины. Меня сейчас даже не отталкивает раздутый живот: золотые волосы рассыпались по плечам, лицо и груди, и без того полные, округлились из-за беременности, соски дерзко набухли, створки лона приоткрыты… все в ней прекрасно.

Хелен улыбается.

– Как мило с твоей стороны. Я рада, что ты так думаешь.

– Какое это имеет отношение к делу, Хелен?

– Разве ты не помнишь, что сказал По? О красивых женщинах и смерти?

Я слегка вздрагиваю, когда вспоминаю отрывок, на который она ссылается.

– Да, – тихо говорю я. – Да, я помню.

– Ну-ка, скажи.

– Нет.

– ГОВОРИ! – рявкает Хелен, пугая меня и заставляя сердце подпрыгнуть в груди. Она так тяжело дышит, ее зубы оскалены, грудь судорожно вздымается – она сейчас взаправду похожа на гиену, и это не может не заводить хотя бы отчасти.

Я не могу вспомнить точную формулировку, поэтому отвечаю вольной цитатой:

– Нет ничего более поэтичного, чем смерть красивой женщины.

Звериная гримаса на ее лице уступает место маске безмятежной неги, и она кивает мне, закрывая глаза.

– Да, – говорит она, – все так. Спасибо тебе.

Твердой рукой она проводит скальпелем по своему раздутому животу.

– Хелен, – говорю я, падая на колени и протягивая руку в знак протеста, но не в силах сдержать возбуждение, когда кровь начинает стекать по изгибу ее живота и струиться между ног, пропитывая простыню и внутреннюю поверхность ее бедер. Ее лоно тонет в красном. – О господи, Хелен, что же ты делаешь?

Она просовывает свободную руку в разрез на животе, заглядывает внутрь, а затем вонзает скальпель глубже в рану, делая осторожные надрезы на том, что находится внутри и мешает ей насладиться пиршеством.

– Я ее чувствую, – говорит она легкомысленно. Кровь запачкала ее руки почти по локоть. – Чувствую ее, о да. Она мертва. Почему она мертва, скажи мне?

«Потому что ты курила, нося ее, и наверняка продолжала глотать свои идиотские колеса», – хочется сказать той язвительной части меня, что обычно прорезается в разговорах с людьми, но я лишь откидываюсь на спинку дивана и понимаю, что ничего не могу сделать, кроме как сидеть и смотреть, как она роется внутри себя в поисках нашего мертвого отпрыска.

– Ужасно, – говорит Хелен, откладывая скальпель в сторону, а затем снова копается где-то в своих потрохах. – У нас ведь могло бы что-то получиться, понимаешь? Мы могли бы стать счастливой, испорченной маленькой семьей, и это было бы здорово. Нас бы ставили в пример всем этим нормальным семьям.

– Да, – говорю я бездумно, пытаясь разобраться, что чувствую по поводу всех этих ужасов. Серьезно, мне нравится Хелен. Она – самый близкий человек, который у меня когда-либо был, друг… Нет, я не становлюсь сентиментальным. Напротив, разве друзья не реагируют немного более… обостренно, когда видят, как умирают их друзья? Особенно когда их друзья пытаются вытащить мертвого ребенка из собственного брюха с целью, о которой и думать страшно?

Я не знаю. Наверное, это – своего рода особые обстоятельства.

– Ох, нашла, – говорит Хелен, улыбаясь окровавленными губами. Кровь пузырится у края ее рта. Она борется еще несколько секунд, а затем извлекает из себя это несчастное существо – красное человекоподобное нечто, связанное с ней тонкой веревочкой пуповины.

– Я истекаю кровью, – слабо говорит Хелен, заставляя себя сесть прямее. – Мне нужно спешить. – Какое-то мгновение она смотрит на плод взглядом, который, как кажется, выражает материнскую любовь или что-то в этом роде – вероятно, представляя себе все, что могло бы быть, – а затем подносит его ко рту и…

42

И я бью ее по рукам. Мертвый плод, воплощение наших совместных трудов, пошедших коту под хвост, отлетает в угол – и там обретает суровый покой.

Я в ярости опрокидываю ее на окровавленную простыню и наваливаюсь сверху.

По «Дискавери» я слышал, что гиены – самые заботливые матери среди хищников. Да, в какой-то мере это справедливо по отношению к Хелен. Справедливо, но – не полностью. И это «не полностью» пробуждает во мне дикий гнев.

Возможно, если бы я дал ей довести задуманное до конца, сперва все было бы отвратно до крайности – звуки, чавканье, стоны, я все это уже проходил, – а потом, вероятно, переросло бы в нечто возвышенное и романтическое (настал бы тот момент, когда я должен был сказать ей что-то значимое, поскольку последние крупицы жизни начали бы покидать ее, произнести какой-нибудь многословный монолог о наших отношениях, обо всем, что она сделала для меня, или что-то в этом роде; может быть, мы бы даже поцеловались и поплакали, и я бы обнимал ее до тех пор, пока не почувствовал, что ее дыхание прекратилось, а сердце замедлило свой бег). Я бы деликатно закрыл ей глаза, но…

Я был зол. Да и в любом случае – идите вы лесом с такой фигней.

Вы не в романе Лавейл Спенсер