Ибо мы грешны - Чендлер Моррисон
– Господь всемогущий, Хелен, – говорю я, прикуривая очередную сигарету от тлеющего бычка предыдущей. – То, чем мы промышляем, – это не какие-то там невинные причуды.
Она все еще не слушает.
– Может быть, она… может быть, она станет убийцей, – размышляет она. – Скажи-ка, ты можешь представить нашу девочку серийной маньячкой?
– Хелен! – не выдерживаю я. – Что за дичь тебе лезет в голову? Что случилось с тобой?
Она пристально смотрит на меня с убийственной нежностью во взгляде и мурлычет:
– Ты, дорогуша. Ты со мной случился.
– Не называй меня «дорогушей», – молю я ее, содрогаясь всем телом.
39
Следующей ночью, когда мы курим на улице на холодном зимнем воздухе, Хелен говорит мне, что прошлой ночью она кого-то убила. Она улыбается, когда признается мне в этом.
Я не имею ни малейшего понятия, как реагировать на что-то подобное. Я задумываюсь об этом на секунду, затягиваясь сигаретой, а затем тихо спрашиваю:
– Эм… ты была голой, когда убивала?
Она наклоняет голову и прищуривается на меня сквозь дым.
– С чего бы мне быть голой?
Это резонный вопрос, но у меня уже готов обоснованный ответ:
– Потому что ты раздеваешься перед тем, как начать жрать. – Я вспоминаю, как впервые застукал ее – сидящей на простыне в морге с наполовину обглоданным трупиком в руках. Все, что я смог тогда сказать: «Мэм… какого хрена вы голая?»
– Нет, конечно, – говорит Хелен, глядя на меня будто в ожидании какой-то реакции. Давно уже могла бы понять, что я ни на что никогда не реагирую. Она слегка прижимает свободную руку к животу – будто в некоем защитном жесте. Многие беременные женщины так делают, и я, хоть убейте, не могу понять зачем. Как будто пытаются удержать ребенка внутри, опасаясь, что он может вывалиться наружу.
Вот бы реально вывалился!
Вот бы этот паразит шлепнулся на тротуар. Я раздавил бы его, как мокрицу…
– Я кое-кого убила, – снова говорит Хелен. Выражение ее лица странное, и я не могу его истолковать. Не могу представить, что чувствовал бы человек, убивший кого-то. Особенно такого человека, как она. Или как я. Наверное, одно только облегчение, возможно – гордость. Вроде как загнать кол в грудь вампиру.
Интересно, а смог бы я кого-нибудь убить?
Способен ли я вообще на такое?
Мог бы я убить Хелен заодно с ее дьявольским приплодом?
Сразить упыря-трупоеда, пока он не размножился?
Мне бы это сошло с рук, я уверен. Я башковитый малый, как-нибудь замету следы…
Но не тонка ли у меня кишка для подобного?
Речь ведь не абы о ком, а о Хелен. О… моей Хелен. Я что, смогу поднять на нее руку?
Я точно этого хочу?
– Я кое-кого убила, – говорит Хелен в третий раз и снова улыбается. Ее глаза бегают по сторонам, чтобы убедиться, что мы одни. Она оглядывается через плечо, затем снова на меня и говорит: – Человека. Одну из этих нормисов. Я убила ее.
– Чего-чего? – переспрашиваю я, чувствуя абсурдную неправдоподобность момента. Я, значит, стою на улице, курю, а рядом со мной – натальный врач, вынашивающая моего ребенка, с гордостью сознается, что недавно записалась в мокрушницы.
– Что я такого непонятного сказала? – Она отбрасывает сигарету и прижимает обе руки к раздутому животу под пальто.
– Как? – спрашиваю я. – Как ты это сделала? И… почему?
– Она умирала прямо у меня на глазах, – говорит Хелен почти легкомысленно. Она делает шаг ближе ко мне и понижает голос. – С ребенком все было в порядке, что прискорбно, но дело не в этом. Мать истекала кровью. Технически я сделала все, что должна была сделать, чтобы попытаться спасти ее, – тут комар носу не подточит. Но – вот в чем дело – я увидела шанс. Я не буду утомлять тебя всякой медицинской терминологией, которую ты все равно не поймешь, но – я могла ее спасти. Я обладала достаточным знанием – ни у медсестер, ни у ассистирующих врачей его не было, или никто не заметил… в общем, я могла бы остановить кровотечение. И если бы я помогла ей – та женщина жила бы себе и жила.
Хелен улыбается от уха до уха, и в этот момент ее красота в каком-то абстрактном смысле становится поистине кошмарной.
– Но я дала ей умереть, – чеканит она каждое слово.
– Зачем? – спрашиваю я. У меня почему-то дрожат руки. Ноги подкашиваются. Я бросаю сигарету и прислоняюсь к шершавой стене больницы.
Улыбка Хелен вянет, как кладбищенская лилия.
– Что значит «зачем»? Говорю же, увидела шанс – воспользовалась им. Я думала, ты мне спасибо скажешь… ну или хотя бы похвалишь…
– Я не убиваю людей, Хелен. Я простой, скромный некрофил.
Ее хмурый взгляд опускается еще ниже.
– Я же говорила тебе, что смотрю на вещи по-другому. Я смотрю на людей по-другому. И я теперь вот что думаю – к черту всех остальных, важны только я и мой ребенок. – Она делает паузу. – Наш ребенок… она станет нашей, если только ты ее примешь.
– Я… нет, Хелен. Просто нет.
Она вздыхает, отворачивается и выходит из-под навеса, чтобы посмотреть на усыпанное звездами небо. Начал падать легкий снежок. Я подумываю о том, чтобы последовать за ней, но только на мгновение. Я собираюсь вернуться к себе, когда она поворачивается и говорит мне:
– Я такая, какая есть. Я начинаю с этим мириться. Я смотрела на ту женщину, угасающую у меня на глазах, и думала – каким бы чудовищем я показалась ей, знай она обо мне правду?
– Какое это имеет значение?
– В том-то и фишка – это не имеет значения, – говорит она, снова улыбаясь. – Ее смерть не имела значения в моих глазах. Я просто развиваю твою мысль о нормальности, об обычных людях. Я все пытаюсь в точности ухватить твой взгляд на вещи. Знаешь, твои установки… они реально освобождают. Я прикидывала-прикидывала и потом – подумала: а смысл мне эту бабу спасать? Пускай катится в самый ад. По сути, я ее убила. Я думала, на тебя произведет какое-никакое впечатление моя… смелость. Вот сам подумай – был бы у тебя шанс угрохать какого-нибудь нормиса, такой, чтоб убийство с рук сошло… ты бы им воспользовался, правда же?
Я смотрю на ее живот и снова думаю о том, чтобы убить ее.
– Нет, Хелен, – наконец говорю я, осознавая, что вопрос
