Ибо мы грешны - Чендлер Моррисон
– Ты серьезно так категорически против разговора со мной? – вопрошает Хелен, все еще выглядя расстроенной.
– Да, – говорю я. – Лучше уйди.
– Нет, – отвечает Хелен, внезапно приходя в негодование. – Это смешно. Ты отец моего…
– Хватит. Не говори таких вещей. Меня от них тошнит. Господи, Хелен. Ты ешь мертвых детей. Тебе запрещено заводить живых.
– Кто, интересно, наложил этот запрет – ты? – Она закатывает глаза. – Как я уже сказала, это совершенно другая ситуация. Это – мой ребенок, и он – особенный.
– Тебе нужно от него избавиться.
– Не буду я от него избавляться.
– Это же пустячная операция. Ты сама увидишь, Хелен, это сущие пустяки. Просто укол.
Она свирепо смотрит на меня, но выдает слабую полуулыбку.
– Ты что, цитируешь Хемингуэя[5]?
– Ага, – говорю я, отчасти впечатленный тем, что она уловила намек. – Это очень просто.
– Я – натальный врач, если ты забыл. Я знаю, как все работает. Кроме того, все равно уже слишком поздно. Поздний срок. – Хелен вздыхает, а затем снова улыбается. – Я все об этом знаю. Может, тебе просто не нравится мой живот? Ты не хочешь смотреть, как я набираю вес и превращаюсь в большого белого слона, правда?
– Хелен, это даже не смешно.
– Ты первый начал.
– Зачем ты здесь? – повторяю я простой вопрос.
Хелен опускает взгляд на свой раздутый живот и любовно потирает его.
– У нас кое-что общее есть, – говорит она. – Неужто ты не понимаешь? Дело не только в этом ребенке – у нас было что-то и до него. Мы с тобой одинаковые. Ты – единственный, с кем я могу общаться. И я… я скучаю по тебе.
Ах во-о-от оно что, Хелен. Пардон, схожу-ка я на улицу, проблююсь за углом, а потом – совершу харакири веткой дерева или чем-нибудь таким, сподручным. Я ненавижу все эти твои сентиментальные сопли. Это уже РЕАЛЬНО выше моих сил.
Потом, как будто Хелен может заглянуть прямо в мою испорченную голову, она говорит:
– Ладно, извини. Я знаю, тебе это не по нраву. Но… но это правда. И хотя иногда кажется, что ты лишь терпишь меня… я знаю, что тебе хоть немного, но нравится моя компания. Я имею в виду – ты же ходил со мной на свидание.
Она улыбается, а я хмурюсь.
– Да, ходил. Не знаю, зачем я на это согласился.
– У нас был секс…
– Тоже не совсем уверен, зачем это было.
Она снова вздыхает, снова потирает живот.
– Что было – то было. В этом что-то есть для тебя, я знаю. Ты что-то чувствуешь ко мне.
– Я на самом деле не знаю, как что-то чувствовать.
– Ты не знаешь, как это делается, но ты это делаешь. И я это вижу.
Мне нечем крыть.
– Перестань запирать дверь, ладно? Прошу. Я не буду… не буду приходить и беспокоить тебя чрезмерно, но у тебя нет причин избегать меня вот так.
– Сделай аборт – и сможешь навещать меня столько раз, сколько захочешь.
Хелен качает головой и встает.
– Мне нужно идти, – говорит она. – Пожалуйста, перестань запирать дверь.
Я не отвечаю.
Она поджимает губы, вздыхает в третий раз и уходит.
Я запираю за ней дверь.
37
Пару дней спустя Ник приходит ко мне домой около полудня, чтобы состричь арендную плату. Я протягиваю ему свернутую пачку банкнот, которую он разглаживает и пересчитывает прямо передо мной, хотя я живу здесь уже пять лет – и ни разу не обсчитал его. Надо думать, эту привычку он заработал, торгуя травкой – в таком-то бизнесе все друг друга норовят надуть.
– Ладно, парень, спасибо, – говорит он мне, и я уже собираюсь закрыть дверь, когда он останавливает меня. – Эй, подожди, я чуть не забыл – тот мужик был в баре прошлой ночью. Он хотел, чтобы я поблагодарил тебя.
– Какой мужик? – не понимаю я. – Поблагодарил – за что?
– Ну, тот мужик. Тот самый, ну. Который зашел, когда ты ко мне спустился – впервые за все гребаное время. Ну, бляха, когда это было-то… я тебе дату не назову, конечно, но это точно было, вот. Он тогда еще завалился и стал нам жаловаться, что ему жена рога ставит.
Ничего себе, тот мужик. Ну и дела. Тот, которому я посоветовал сделать своей гулящей бабе подарок. Он меня запомнил, как я и опасался. Мое присутствие стало ощутимым еще для одного человека, да еще и настолько ощутимым, что четырех или пяти месяцев – или сколько там вообще прошло? – оказалось недостаточно, чтобы сама память об этом разговоре стерлась. Он тоже был изрядно пьян, так что тот факт, что он вообще что-то помнил из той ночи, сам по себе поразителен.
– Что он сказал? – слабо спрашиваю я, на самом деле не желая этого знать.
– Сказал, что последовал твоим советам и дела у них с женой наладились. И, как я понял, теперь у них на подходе ребенок. Он сказал, что ты спас его брак и помог ему создать семью, и все это – ценой небольшой дружеской подсказки.
– Звучит как сильное преувеличение, – говорю я. – Зачем все так драматизировать.
Ник пренебрежительно машет рукой. При этом он чуть не роняет пачку наличных и уже в следующее мгновение поспешно засовывает ее в задний карман, выглядя взволнованным.
– Чувак, он на полном серьезе это говорил. Он даже не был пьян. Сказал, что теперь будет дарить ей цветы всякий раз, как приезжает в город из своих командировок, – может, она сменит гнев на милость. – Озвучив эту мысль, Ник почему-то хихикнул.
– Ну, я рад за него, – говорю я. – Извини, у меня дела.
Ник пожимает плечами, похлопывает себя по заднему карману, чтобы убедиться, что деньги все еще там, и затем спускается по лестнице. Я закрываю свою дверь и запираю ее на все шесть замков.
Что за фигня со мной происходит?
Я спасаю жизни, восстанавливаю браки и помогаю создавать семьи, черт возьми.
На ум тут же приходит Хелен. Хелен – и наш общий ребенок. Хелен – и наша маленькая семейка психопатов. Так
