Ибо мы грешны - Чендлер Моррисон

Нет.

Я бы сказал ей «нет».

По крайней мере, мне нравится так думать.

Хотя мне так же нравилось думать, что я оставлю умирать ту девушке на дороге. И что по итогу? Я ее спас.

Я закуриваю сигарету и выглядываю из-за занавесок, сквозь жалюзи, на резкий дневной свет, пустые тротуары и изрытую выбоинами дорогу. Джубили-стрит – скверное зрелище днем; эстетическая привлекательность этой улицы, если можно так выразиться, всецело зависит от темных часов суток – когда сумрак прорезают только фары, неон и огоньки чьих-то сигарет.

В темноте все кажется красивее.

Я задергиваю шторы и выключаю свет, сажусь у стены и курю. Интересно, мог бы я устроить так, чтобы Хелен случайно упала с лестницы… или что-нибудь в этом роде? Не в моих интересах серьезно ранить ее, потому что я этого не хочу – я человек мирный, и она все еще мне вроде как нравится, даже несмотря на то, что несет в себе жизнь, которую я помог создать. Нет, я действительно не хочу причинять ей слишком сильную боль – нужно причинить ее ровно настолько, чтобы это внутри нее умерло.

Интересно, как бы она отреагировала, если бы я ударил ее в живот?

Интересно, хватит ли у меня физической силы, чтобы нанести достаточный урон?..

Господи, когда же моя жизнь успела так испортиться?

38

Я перестаю запирать дверь в каморку охранника.

Хелен, верная данному обещанию, приходит не так часто, как прежде, но стабильно пару раз в неделю заглядывает – пересказывает сны, спрашивает, как там мои амурные дела в морге. В последнее время дела не очень – видя жмурика женского пола, я не могу сосредоточиться и стабильно ловлю вялого. На днях к нам привозили великолепную девку-болельщицу, которая сломала себе шею, грохнувшись с вершины одной из тех «пирамидок», которые чирлидерши иной раз строят из собственных тел. В новостях случай прогремел – более того, его засняла в прямом эфире камера, я смог раздобыть в интернете запись и немного порукоблудить. Но вот труп привезли к нам, в больницу Престона Дроуза, завезли в холодный погреб… и я, стоя над ее свеженьким, пышущим природной силой телом, был совершенно не в состоянии учинить непотребство.

Наверное, это все из-за Хелен. Она навестила меня ранее в тот вечер, и на ней не было ее привычного длинного белого халата, так что живот стал куда заметнее и раздулся больше, чем когда-либо. Ужасно! Сейчас она почти на шестом месяце беременности. Поздно для аборта. Думаю, даже подпольный врач, у которого нет инструмента лучше, чем простерилизованная стальная вешалка, не возьмется за столь запущенный случай.

Тем временем Хелен меняется не только в том, что касается ее растущего живота. Она говорит мне, что становится все более и более апатичной, что ей снятся разные странные сны и они заставляют ее много думать – думать о том, какие люди ничтожные по сравнению с ней. Она говорит мне, что нормальная жизнь становится для нее все менее привлекательной.

Говорит, что не собирается растить нашего ребенка нормальным.

Мы были в морге, когда она сказала мне это. Она пошла со мной, чтобы найти подходящую девушку для плотских утех, убежденная, что сможет помочь мне возбудиться. На самом деле я просто поддался на ее уговоры – она уже больше недели напирает на то, что мою личную жизнь возможно устроить под ее чуткой эгидой. Мы прошлись по моргу, поднимая то одну, то другую простыню, – дохлый номер, почти все мужики, а дамы – либо совсем уж швах в плане наружности, либо старухи. Имел я, конечно, дело и со старухами… но это так, ошибки молодости, рубрика «эксперименты».

Не так уж мне оно и нужно сейчас – вся эта возня с сексом.

Мои мысли заняты совсем другим.

Что ж, Хелен, по крайней мере, уважает мои пожелания и не говорит о ребенке. Но как-то раз она спросила, как мы его назовем. Оказалось, на скрининге ей сказали, что это на все сто процентов девочка, и Хелен это очень взволновало – до такой степени, что она не смогла даже при мне удержать язык за зубами.

– Мне тут никто не нравится, – жалуюсь я, накрывая простыней какого-то мертвого парня и присаживаясь у стены покурить.

– Мне тоже, – говорит Хелен и подходит, чтобы сесть рядом со мной. Ей приходится быть осторожной, приводя тело в такое положение. Когда она вот так сидит рядом со мной, я мог бы, наверное, заехать ей локтем посильнее – и, возможно, даже навредить отродью, засевшему у нее внутри…

Вместо этого я протягиваю ей сигарету и зажигалку.

– Знаешь, я хочу, чтобы у нее было особое имя, – говорит Хелен, лениво выпуская дым в холодный воздух. – Она ведь сама будет очень особенной девочкой. Особенной – совсем как ты и я, понимаешь?

– Ну и что за план воспитания особенной девочки ты придумала? – спрашиваю я. Мне, как вы уже знаете, все эти разговоры неприятны, но когда Хелен вот так открыто делится своими зловещими, противоестественными планами, это еще сильнее нервирует.

– Я пока точно не уверена, – мечтательно говорит она. – Но я не хочу, чтобы она была как все… чтобы выросла скучной, нормальной. Благодаря тебе я поняла, что нужно. Я много на этот счет думала. Прошлой ночью мне приснился сон, что на ее тринадцатый день рождения я отвезу ее в клинику для абортов, разрежу один из плодов пополам, и мы разделим его на двоих.

– Это довольно хреново звучит, Хелен, – говорю я. – Ты загубишь ей жизнь. – Из моих уст это, наверное, могло бы звучать лицемерно… да вот только не звучит.

Хелен с нездоровым блеском в глазах пускает мне дым в лицо.

– Да что ты такое говоришь? Если она вырастет скучной – вот что определенно кого угодно загубит. Ей нужно уподобиться нам, и я хочу, чтобы это был особый, поэтичный момент. Мне вот было тринадцать, когда я впервые попробовала…

– Тебе было шесть, когда долбаный хорек обглодал лицо твоему брату.

На лбу у Хелен проступают морщины.

– Знаешь, я и об этом думала… и я уже не уверена, что это как-то повлияло на меня. Надо думать, я уже родилась с… особыми гастрономическими пристрастиями.

– «Особые пристрастия»? Вот как ты теперь это называешь? Звучит почти невинно. Да вот только это ни хрена не так!

– Может быть, она не захочет есть мертвых детей, – мечтательно бормочет Хелен, совсем