Ибо мы грешны - Чендлер Моррисон
– Мы идем в приемный покой, – напоминает о своем присутствии Хелен, и ее адский, рокочущий голос звучит весьма профессионально. Когда мы наконец добираемся – если не считать доминирующей темы абортов и инфантицида, это и впрямь могло бы сойти за какой-нибудь кабинетец в рядовой американской клинике, – она дознается: – Итак, какое у тебя ко мне дело?
– Вообще-то, это у тебя какие-то дела ко мне, – возмущаюсь я.
– Не лги мне. Здесь я смогу увидеть все твои тайные желания. – Адская Хелен таращит свои желтые потусторонние глаза, и мне становится неуютно. Впрочем, это довольно-таки игривый взгляд.
– Я просто хочу домой, – устало сознаюсь я.
Пару секунд она тупо смотрит на меня, затем ее губы кривит коварная усмешка.
– Неправильный ответ, дорогуша, – говорит она, и я вдруг понимаю, что суставчатое длинное щупальце – на каждом сгибе, конечно же, по мерзкой младенческой роже – крепко стяжает меня по рукам и ногам. А еще я только сейчас замечаю, что до сих пор стою в чем мать родила. Абсолютно беззащитный перед ее дьявольскими штучками.
– Ты просто хочешь, чтобы я тебя поимела, – рычит Хелен, приближаясь. – Поимела так, как еще никто никогда в твоей жизни тебя не имел.
Что за чушь, хочу возразить я, но язык словно прикипел к небу.
– И эту просьбу я выполню, – припечатывает Хелен и смеется.
Суставчатый придаток, растущий прямо из пола, насаживает меня на себя. Как будто мастер-марионеточник прилаживает на полагающееся место пальчиковую куклу. Я свисаю с этого пыточного инструмента – и захлебываюсь криком. Может, от боли. Может, от какого-то извращенного удовольствия.
Похоже, в этот раз Хелен меня действительно поимела. И теперь наблюдает, суетливо грызя ноготь большого пальца, заглушая стоны глубокого, желанного наслаждения, что так и рвутся из ее грудной клетки.
В следующий миг она бросается на меня сама.
Ощущения в аду, стоит заметить, совершенно другие. Теперь внутри нее туго, как в гребаном садовом шланге, куда потихоньку подкачивают воду. Ее кожа пышет жаром – но внутри почему-то холодно, морозно, как в эпицентре разыгравшейся метели. Холодно и тесно — ровно то, что я люблю. Она жутко громко кричит и стонет, и я чувствую, как щетина внизу легонько колется, но мне немножко не до этого. Мое достоинство со всех сторон плотно облегают морозные стенки ее нутра – это по-своему здорово, но в то же время это ужасно, потому что я совершенно точно уверен: у нее на уме что-то.
И когда я кончаю, она говорит: дело сделано.
– Хелен! – кричу я в ужасе. – Хелен… какого черта? Какое еще дело?..
Но она лишь горячо стонет в ответ – и по мере того, как ее стоны продолжаются, они постепенно становятся более глубокими, более демоническими, и в них уже едва ли можно распознать человеческие звуки.
– Хелен! Что за дело!!!
– Это сюрприз, – рычит трахающая меня во всех возможных смыслах адская тварь. – Это такой подарочек. Придет время – распакуем с тобой на пару.
Я думаю о том, что она сказала и что вытворяет со мной, – и меня тошнит. Не думаю о том, что происходит, – и тащусь, тяжело дышу носом, то и дело сглатываю слюну. А потом мой бедный причиндал с чавкающим звуком вылетает из ее морозно-жгучих недр.
– Поздравляю, – повторяет Хелен абсурдно нормальным голосом. – Дело сделано.
Суставчатое щупальце исчезает. Я падаю. Падаю на пол – и в какую-то пропасть, что разверзлась под ногами. Образ Хелен с красной кожей и желтыми глазами стремительно несется вдаль, но я все еще успеваю услышать, как она, наклонившись над колодцем, куда я лечу, исходя на крик, спрашивает:
– Ну как, хорошо я тебя поимела?..
– Хелен! ЧТО ЗА ДЕЛО?..
– Ты о чем?.. – спрашивает она, спрашивает совсем рядом, и я вскакиваю.
Меня сотрясает ужасная дрожь.
– Бедненький, – говорит она неестественно-слащавым голосом. – Тебе, наверное, сон плохой приснился? Кошмар.
– Раздолбай меня Всевышний, – говорю я хрипло. – Таких кошмаров у меня еще не было.
– Кто знает, что тебе приснится здесь в следующий раз, – говорит Хелен хитро. Она протягивает руку и игриво тискает мой конец, объятый нежеланным возбуждением.
– Нет, – твердо говорю я, хватая Хелен за запястье и отводя руку. – Ну нет. Никакого «следующего раза» не будет.
Она смотрит на меня с тупым отчаянием и неприятием, но кивает. Мы одеваемся – не глядя друг на друга. Мы заканчиваем убирать следы нашего присутствия. В сумке, которую Хелен с собой притащила, оказался «Хлорокс».
Она хорошо подготовилась.
А я вот попросту выбит из колеи.
Что это, черт побери, за сон?
Был ли это сон?
24
Мы стоим возле моей машины. Я не знаю, почему мы до сих пор не сели. Мы просто смотрим друг на друга.
То, как она выглядит в лунном свете, – банальная до неприличия красота: льняные волосы, делающие белое золото неизмеримым в каратах, и эти глаза, сверкающие, как новоиспеченные серебряные доллары, пылающие горячечным желанием, лишь усиливаемым толстыми стеклами ее очков. Ее кожа сияет – гладкая слоновая кость отполирована до кипенной чистоты первого снега. И все, что я могу сказать этой красивой женщине: «О, как прекрасна была бы смерть твоя». Она медленно моргает – ставни закрываются на окнах ее содрогающейся души только для того, чтобы снова распахнуться, вливая свет в мое собственное внутреннее «я», и Хелен говорит:
– Иногда я вроде как жалею, что еще жива.
– О, Хелен…
– Возможно, все встало бы на свои места, если бы меня поймали и застрелили копы.
Мы стоим там еще несколько мгновений, а затем я отвожу ее домой. За всю дорогу мы не произнесли ни слова. Я не говорю ей «прощай». Она просто смотрит на меня секунду, а потом уходит. А я не смотрю на нее, когда она вышагивает по подъездной дорожке.
25
Иногда по ночам я хожу на кладбище, потому что оно всегда было единственным местом, где я мог по-настоящему общаться с
