Ибо мы грешны - Чендлер Моррисон
– И кем же? – уточняю я.
– Чудовищем.
Я откидываюсь на спинку стула и говорю ей:
– Подруга, ты излишне драматизируешь.
– Люди не должны есть младенцев. Даже мертвых.
Я небрежно поворачиваюсь на стуле, вертя большими пальцами.
– Люди много чего не должны делать – а все равно делают. Например, люди не должны трахать трупы. Я этим занимаюсь, но какое же я чудовище? Так, просто конченый мудозвон. Я другой, но я все еще человек. Не монстр. Не новый подвид гомо сапиенс.
Она снова ударяется в плач. Вытирает слезы бледными руками с длинными пальцами – и говорит, глядя мне в глаза:
– Было бы здорово, если бы я могла смотреть на вещи так же, как ты.
Я тоже пристально таращусь в ее расширенные зрачки и говорю:
– А кто сказал, что ты не можешь?
– Все во мне так говорит, – чеканит она. – Все, что я знаю – и во что верю.
– Человек подчас знает ровно ни хрена и верит во всякую херню. Общество прополоскало тебе мозги. Ну так отстранись от него – все равно тебя в нем не поймут.
Она кивает, явно не особо впечатленная моей речью. Возможно, что-то такое она однажды уже слышала от кого-то. От какого-нибудь иезуита в будке-исповедальне, скажем.
– Мне нужно идти, – говорит Хелен. – Если правильно помню, сегодня мне нужно будет принять роды. Ну или что-то еще сделать… сам понимаешь. День расписан по минутам.
– Как скажешь, – великодушно бросаю ей я.
Хелен уходит.
Я бы пожалел ее, будь я на это способен.
13
Мы с Хелен сидим снаружи под навесом у входа, передавая сигарету взад-вперед, глядя на полную луну и слушая, как мотыльки бездумно бьются о фонарь над входной дверью. Она близко, ее плечо касается моего. Я ловлю запах ее скромных духов и стойкий аромат шампуня, исходящий от ее волос. Ее близость должна была бы давить, рассылать мурашки по коже, но на этот раз физическое присутствие в моем личном пространстве живого существа вполне себе терпимо. Осмелюсь сказать, почти приятно. Не совсем, но – почти.
– Как это у тебя началось? – спрашивает она. Я чувствую, что она смотрит на меня, хотя и не отвечаю на ее взгляд. – Например, когда ты понял, что ты другой, и что ты с этим сделал? Я рассказала тебе свою историю. Теперь твоя очередь.
Вопрос застает меня врасплох, и на самом деле нет простого или окончательного ответа. Я всегда знал, что я другой, что я мыслю не так, как другие люди, вижу вещи в другом свете (в более темном свете), но долгое время я не знал, что могу что-то с этим поделать. Я никогда не чувствовал греховных побуждений или предосудительной похоти – просто я был иным, до боли отличающимся. Я постоянно чувствовал себя некомфортно, невыносимо неуверенно и, будучи подростком, подумывал свести счеты с жизнью. Я ощущал себя инопланетянином всякий раз, когда оказывался в компании, и был уверен, что моя вторая пасть Чужого выдается столь явно, до того очевидно торчит наружу, что никто со мной и дел-то иметь не захочет. Отметив проблему, мама, конечно, записала меня к психотерапевту, но от визитов к нему мне делалось только хуже.
И лишь на пятнадцатом, кажется, году жизни картинка под названием «я» стала сходиться воедино и обретать подобие смысла. К тому времени я начал испытывать реальный ужас перед половым созреванием. То, чего хотелось моему телу, противоречило мне как личности – всем принципам, устоявшимся в сознании. Короткая юбка или топ с глубоким вырезом вызывали яркие приступы «похоти» – иначе это все равно никак не назовешь, лучшего слова просто нет, – но сама мысль о том, что я окажусь голым перед представительницей иного пола, вызывала у меня только страх и дурноту. Как мог кто-то захотеть обнажиться перед другим человеком, добровольно подставляя себя под струю отборного осуждения, устного или какого-либо еще? И даже если мне каким-то образом удалось бы вынести груз ее пытливого взгляда, изучающего и оценивающего… если бы даже она не оттолкнула меня с отвращением… тогда мне пришлось бы сблизиться с ней. Коснуться ее – и, что еще хуже, позволить ей коснуться меня в ответ. Сама такая мысль казалась преступной.
Где-то с двенадцати до пятнадцати лет мои чресла находились в состоянии постоянной войны с моим мозгом. Последний делал все, что было в его силах, чтобы подавить мое сбитое с толку либидо. У меня не было выхода; даже мастурбация казалась отвратительным выходом из положения. Мой целибат порождал непрерывный фонтан непотребных кошмарных снов, от которых я пробуждался дрожащий и весь обляпанный спермой – так тело само справлялось с потребностью ослабить давление в паху, раз уж я не делал этого сам. Я рано повадился сам за собой стирать простыни и белье. Мать не задавала лишних вопросов. К тому времени она это искусство успешно освоила.
А затем, словно по приглашению самых темных богов, я попал на ту вечеринку.
Вообще-то, я не имел права быть приглашенным – у меня не водилось друзей, и если мне приходилось грубить, чтобы оборвать нежелательное общение, я мог пойти и на это, не боясь даже отхватить в морду, – но парень-устроитель рассеянно рассовал приглашения всем, кто был в зале, после того как прозвенел звонок. Учащиеся остервенело рванули к дверям, и один такой нераспечатанный конвертик каким-то образом сам попал мне в руки во всей той неразберихе.
По сей день я все еще не уверен, что заставило меня действительно туда пойти. Моя мама проводила выходные в Гонконге, или Москве, или еще где-то, на какой-то бизнес-конференции, и когда я сидел и читал в тусклом свете своей комнаты в тот субботний вечер, то обнаружил, что не могу сосредоточиться на словах – мой разум блуждал в любопытных размышлениях о том, какой могла бы быть вечеринка в старшей школе на самом деле. Приглашение дразнило меня с моей прикроватной тумбочки. Напечатанный на нем адрес находился менее чем в квартале от моего дома. Я мог бы добраться туда пешком – и если все так тухло, как я и подозревал, то мог бы вернуться домой, не жертвуя значительной частью своего вечера.
Так что да, я пошел, и да, это было тухло. Один пацан-футболист взял мое
