Марти Стьюшный Аддамс в Хогвартсе - Василий "Woolfo" Мана-мана
К причалу подошли: Северус Снейп (Хогвартс); Виктор Зарнов (Дурмстранг, он же Барти Крауч‑младший); Мадам Легран (Шармбатон, заместитель директора).
Они наложили на себя защитные чары и нырнули в ледяную воду.
Под водой раскинулся затерянный город — руины древнего поселения, поросшие водорослями и светящимися кораллами. Между колоннами плавали гигантские кальмары, а в глубине мерцали огни подводных существ.
Каждый декан столкнулся с испытанием:
Снейп обнаружил, что его «любимый ученик» — Гарри Поттер. Это стало шоком для всех: считалось, что профессор ненавидит мальчика. Но теперь Снейп вынужден был бороться за него, преодолевая ловушки и подводные течения.
Зарнов нашёл Виктора Крама — ожидаемо, но не менее сложно. Ему пришлось сразиться с гигантским осьминогом, охранявшим клетку с пленником.
Легран обнаружила Флёр Делакур, закованную в подводные цепи. Чтобы освободить её, пришлось использовать редкое заклинание, известное лишь мастерам водной магии.
Через сорок минут первым поднялся Снейп, держа Гарри за руку. Зал замер — никто не ожидал такого исхода.
Затем появилась Легран с Флёр. Зарнов выбрался последним, тяжело дыша и с царапинами от осьминога.
Когда все выбрались на берег, судьи попытались отменить результаты, но пергамент с новыми правилами сгорел, оставив лишь пепел — знак того, что кубок уже посчитал этот этап турнира выполненным.
Дамблдор, наблюдавший за всем с лёгкой улыбкой, подошёл ко мне.
— Ты снова использовал правила по своему.
Тихо сказал он.
— Но помни: каждое действие имеет последствия.
Я пожал плечами.
— Я лишь показал, что правила — это иллюзия. Настоящая сила — в умении их менять.
Гермиона, подойдя ближе, шепнула.
— Это было… невероятно. Но что теперь?
Я посмотрел на озеро, где ещё мерцали отблески подводного города.
— Теперь мы ждём следующего хода. Потому что судьи не простят нам этого.
Второе испытание завершилось, и судьи, скрепя сердце, приступили к выставлению оценок. Перечить магии было бессмысленно: пергамент сгорел, правила вступили в силу, а результаты оказались неоспоримы.
Но едва зрители начали подниматься с трибун, как Дамблдор взмахнул рукой, призывая к тишине. Его глаза блестели за стёклами очков‑полумесяцев — спокойно, почти ласково.
— Уважаемые участники и гости.
Произнёс он, и голос его разнёсся над берегом озера, словно эхо в горах.
— Поскольку в ходе нынешнего испытания были выбраны именно эти ученики в качестве жертв, я полагаю справедливым объявить: дальнейшее участие в Турнире продолжат лишь трое — Гарри Поттер, Виктор Крам и Флёр Делакур.
Берег замер. Шёпот прокатился по трибунам:
— Что?!
— Но как же остальные?
— А команда Хогвартса?..
Гермиона обернулась ко мне, брови её сошлись в тревожной складке. Невилл, всё ещё в теплом плаще после наблюдения за испытанием, сглотнул.
— Пагсли… это ведь…
Я лишь усмехнулся и лениво похлопал в ладоши.
— Браво, директор. Настоящий паук.
Дамблдор поймал мой взгляд через весь берег. В его улыбке читалось: «Ты знал, что я сделаю ход. И я знал, что ты это предвидишь».
Формально — всё выглядело безупречно. Испытание выявило «избранных», и теперь именно они пойдут дальше. Без команд, без поддержки, без запасных вариантов.
Для меня это было идеально. Я не хотел лезть в лабиринт. Не потому, что считал, что меня ничем не напугать — просто это не моё поле игры. Я создаю правила, а не следую им. Но теперь, когда Дамблдор исключил меня из числа участников… у меня были развязаны руки.
Впрочем, между первым и вторым испытаниями Турнира я и так не сидел без дела. Моя картина с колодцем в заброшенном коридоре продолжала работать — тихо, методично, безжалостно. Пара неосторожных взглядов, пара лишних шагов в неверном направлении — и вот уже двое новичков оказались в её ловушке. Их крики растворились в глубине холста, а я лишь поправил раму и улыбнулся.
Но колодец был лишь инструментом. Настоящую радость мне доставляло другое — монета лепрекона, приобретённая у карлика в зеленом за сумму, от которой даже у Гринготтса бы дёрнулся глаз. Она хранила в себе древнее проклятие, способное множиться, ветвиться, принимать причудливые формы.
У Малькольма Приса внезапно пропала способность различать цвета. Он видел мир в оттенках серого, а его крики о «проклятых очках» никто не воспринимал всерьёз. Поначалу однокурсники хохотали, но когда он в очередной раз налетел на шкаф, смех стих — стало как‑то не по себе.
Пэнси Паркинсон хотела было злословить о «выскочках из других школ», но внезапно начала заикаться. Каждое слово давалось ей с трудом, а попытки заговорить превращались в мучительный спектакль. Сначала все хихикали, но через пару дней даже самые язвительные замолчали: смотреть на её отчаянные попытки произнести фразу стало… неловко.
Теренс Хиггс вдруг обрёл тремор рук. Теперь даже перо дрожало в его пальцах, а чернильные кляксы украшали каждую работу. Он краснел, когда однокурсники спрашивали: «Ты что, впервые перо в руки взял?» Сначала это было забавно — кто‑то дажеделал ставки, сколько кляксон поставитза пятьминут. Но когда он не смог подписать собственноеимя на экзамене, веселье сошло на нет.
Это было лишь начало. А про простые насланные болячки наподобие больных калений, камней в почках, мигрени и геморроя я вообще молчу, поскольку я их раздавал пачками, особо не разбирая кому.
Когда же после исключения нашей команды из дальнейшего участия в Турнире некоторые особенно болтливые личности из других школ и факультетов решили, что настал их час злословить про «вылетевшую команду Аддамсов» или насмехаться над Слизерином, я понял: пора переходить к серьёзным мерам.
Комбинированные проклятия — вот где раскрывался мой истинный талант. И пусть они не были по‑настоящемужестокими, жертвыточно не находили в них ничего смешного. А те, кто сначаласмеялся над другими, вскоре поняли: следующий может быть они.
Кашель и недержание — у Кормака Маклаггена это вызвало панику и стыд. Он пытался спрятаться в туалете, но даже там его настигали приступы. Остальные сначала перешёптывались и показывали пальцем, но когда он, всхлипывая, выбежал из уборной, смех оборвался. Никто не хотел оказаться на его месте.
Слепота на один глаз и глухота на одно ухо — Сьюзен Боунс теперь ходила, словно пират, постоянно поворачиваясь то одним,
