Герой Кандагара - Михаил Троян
− Сразу на приёмный покой подъезжай, сбоку травматологии, — бросил я, когда мы, миновав главный корпус, въехали на внутреннюю территорию больницы. Знакомые силуэты зданий, утыканные светящимися квадратами окон, вызывали странное чувство − не страха, а чего-то родного и в то же время зловещего. Особенно когда проезжали мимо одноэтажного здания морга.
Приёмный покой…
Не мог не ухмыльнуться даже в этой ситуации про себя, вспомнив, как в детстве накручивали телефон приёмного покоя. Картинка всплыла ярко, как вчера: родители с соседями звенят бокалами и песнями в нашей квартире, а мы с пацанами и девочками в десятой квартире дорвались до телефонной книги города. Набирали номер, и как только слышали усталое:
− Приёмное отделение, слушаю…
Мы выдавали набравшимся воздуха голосом:
− Позовите, пожалуйста, Васю с третьей полки.
− Какого Васю? Не поняла… Откуда? − раздавалось в трубке.
− Из морга! − поясняли мы, давясь от смеха.
Обзванивали так полчаса на разные номера, развлекаясь, пока в дверь не постучала милиция, вызванная взбешёнными медработниками и владельцами квартир. Ох, и досталось нам тогда на орехи…
Эти воспоминания, дикие и беззаботные, сейчас казались сном из другой жизни.
Москвич резко затормозил, закивав фарами. Вход в приёмный покой был точно с торца. Низкое бетонное крыльцо под покрытым пылью и мошкарой фонарём, прилепившееся к высоким стенам хирургии и травматологии. Машина ещё не встала окончательно, как я уже выскочил из неё, едва не вырвав хлипкую ручку. В два прыжка взбежал по ступеням, и рванул на себя тяжелую дверь с потускневшей табличкой.
Заглянул в первую же дверь справа − пост старшей дежурной. За столом, на котором журнал записей и календарь, сидела медсестра приличного возраста. У неё круглое, доброе лицо, но сейчас оно выражало профессиональную усталость. Её главной достопримечательностью была причёска. Пышные, волнистые, явно завитые накануне бигуди», волосы пепельного цвета, которые она героически пыталась уместить под белоснежный, накрахмаленный колпак. Получалось это неидеально: из-под краёв торчали упрямые завитки, создавая впечатление, будто под колпаком бурлит своя, седая жизнь. На груди у неё поблёскивал старенький, но аккуратно начищенный значок Отличник здравоохранения.
− Здрасте, тёть Лид! − сунув только голову в дверной проём, выпалил я, пытаясь перекрыть стук собственного сердца. Голос звучал неестественно громко в этой больничной тишине. − Тут я ножевое привёз, срочно давайте врача в операционную!
Она вздрогнула, подняла на меня глаза, и усталость в них на секунду сменилась узнаванием, а затем мгновенным недоумением. На скорой или ещё где, я не работал.
− Вова?! Что случилось? − она поднялась из-за стола так резко, что колпак съехал ещё сильнее.
− Парень кровью истекает! По ходу вену повредили! Или артерию! − выпалил я, уже отдергивая голову и сканируя коридор. Увидел у стены ржавые, скрипящие носилки на колёсиках, схватил их с лязгом. − Давайте быстро, он здесь на улице!
Она знала меня через мать, работавшую здесь до поликлиники. Поэтому вместо лишних вопросов её рука молниеносно рванулась к металлическому дисковому телефону.
Я выскочил обратно на крыльцо, в прохладную ночь.
− Аллё! Маша! Давай Кирилла Петровича в операционную! Срочно, ножевое! − раздалось за спиной. Её голос, обычно спокойный, зазвучал как команда.
− Давай занесём! − бросил я водителю, который, куря у машины, смотрел на нас с мрачным интересом.
Но Бугор уже выбрался из машины сам, отталкивая помогающую руку водилы. Он двигался к ступеням медленной и странной, раскачивающейся походкой, как матрос по палубе в шторм.
− Я сам! – недовольно пробурчал он, не глядя ни на кого, и, вцепившись одной рукой за стойку крыльца, поддерживающую карниз, другой всё ещё зажимая рану внутри штанины, начал подниматься по ступеням. Каждый шаг давался ему с трудом, он хромал, почти волоча ногу, но шёл.
Я протестовать не стал. Понёс носилки обратно, но в душе согласился. Раз идёт, значит, силы ещё есть. Значит, крови в нём ещё достаточно, чтобы она бегала по венам, а не сочилась.
Значит, жить будет.
Мы вошли в ярко освещённый, пахнущий хлоркой коридор, оставив за спиной тёмный квадрат ночи.
Впереди, в самом конце коридора, с глухим стуком распахнулась дверь в операционную. На пороге, залитая светом из-за спины, возникла фигурка молоденькой чернявой медсестры. Её взгляд скользнул по лицу Бугра, и в её глазах мелькнуло быстрое, живое сочувствие.
− Сюда нельзя! − её голос прозвучал резко, как щелчок. Она пропустила подкошенного Бугра, а мне наперерез бросила ладонь, уперев её мне прямо в грудную клетку.
− Врач уже идёт! − протрубила тётя Лида, вывалившись в коридор. Её объявление повисло в воздухе.
Медсестра, ловко подхватив Бугра, почти втащила его в белый кабинет. Спустя мгновение из сумрака коридора выплыла вторая, с каким-то лотком в руках. Дверь захлопнулась, отрезав меня от действа внутри.
Минуты, каждая из которых тянулась, как резиновая лента, лопнула наконец.
− Тётя Лида! Где врач?! − мой голос сорвался на крик, когда я снова ворвался в приёмную.
− И-и-идёт! — отмахнулась она, не глядя.
И тут он появился.
Не шёл − шествовал. Неспешной, вальяжной походкой человека, выходящего на крыльцо покурить и насладиться закатом.
Внутри у меня что-то коротнуло, и все страхи, вся накопившаяся ярость вырвались наружу одним сплошным вопросом:
− Ты чего ползёшь, будто гусей перед собой пасёшь?!
С него мгновенно слетел весь важный лоск. Он замер, лицо вытянулось от нелепого изумления. Тут он уважаемый человек, а с ним так… Так не разговаривают!
− Чего орешь? Я уже здесь! − буркнул он, смущённо поёжившись, и засеменил к операционной уже быстрей.
− Ты клятву Гиппократа давал! Или ты прогуливал уроки?
− Да успокойся ты! − его фигурка в белом халате юркнула в дверь операционной, словно таракан под плинтус.
Водила, наблюдавший за этой сценой, медленно вздёрнул брови, когда я к нему повернулся. Его молчаливый взгляд был красноречивее слов: Ну что, денежку-то давай!
− А ты… куда сейчас? − спросил я, наощупь
