Храм Великой Матери - Александр Шуравин

Она указала на кресло. Сергей понимал: если он сядет туда, его разум станет открытой книгой для этой женщины. Его технологии, его знания о Земле, его планы — всё станет её добычей.

«Джордано Бруно смотрел в огонь костра, — пронеслось в его голове. — Я смотрю в огонь безумия. Суть одна. Не дай тишине победить. Стань самой тишиной».

Он сделал первый шаг к металлическому креслу, чувствуя, как пол уходит из-под ног, а реальность начинает истончаться, обнажая бездонную черную пропасть Кельи Безмолвия.

Ксанта подошла вплотную. От неё пахло не благовониями Храма, а чем-то химическим, едким — запахом застарелого страха и стерильности. Она подняла медный обруч, и в свете фиолетовой лампы грани кристаллов вспыхнули зловещим, холодным огнем.

— Не закрывай глаза, — приказала она. — Я хочу видеть, как гаснет твой свет.

Когда холодный металл коснулся его висков, Сергей невольно вздрогнул. Кристаллические иглы не пронзали кожу физически — они входили глубже, в саму нервную ткань, сквозь энергетическую оболочку разума.

Щелчок.

Мир взорвался.

Сначала пришла вспышка ослепительной белизны, за которой последовал звук — пронзительный, ультразвуковой свист, от которого зубы заныли, а глазные яблоки словно готовы были лопнуть. Но через секунду всё исчезло. Осталась только пустота.

Сергей перестал чувствовать свое тело. Он больше не сидел в кресле, не чувствовал пола под ногами. Он висел в бесконечном «нигде», в черном океане, где не было ни верха, ни низа.

— Начало конца, — прошелестел голос Ксанты прямо у него в мозгу. Он не слышал его ушами — слова возникали сразу в центре сознания, как чужеродные опухоли. — Я здесь, в твоих истоках. Показывай мне всё. Где ты прячешь свою ложь? Где твои «чертоги»?

Он почувствовал, как невидимые пальцы начинают шарить в его памяти. Это было мерзкое, физиологическое ощущение вторжения, словно кто-то копался в его внутренностях холодными, склизкими руками. Она проходила мимо образов Земли, мимо чертежей и формул, отбрасывая их как ненужный мусор. Её интересовало одно: его воля. Его «Я».

«Сейчас… — подумал Сергей, преодолевая тошнотворный ужас. — Пора стать символом».

Вместо того чтобы строить баррикады и прятать свои мысли, он сделал нечто противоположное. Он распахнул сознание навстречу её атаке, но не как жертва, а как шлюз, за которым скопилась тонна ледяной воды.

«Ты хочешь Истину, Ксанта? Смотри на неё!»

Он вытащил из глубин подсознания образ Джордано Бруно. Не просто картинку из учебника, а саму суть того фанатичного упорства. Он представил себе площадь Цветов в Риме, запах горящего дерева, рев толпы и сухую, яростную решимость человека, который знает, что его прах станет фундаментом новой эпохи.

Он соединил этот образ с воспоминанием о бабушкином Иисусе — с образом страдания, которое искупает грехи целого мира.

— Что это?.. — голос Ксанты дрогнул. — Что за костры? Кто эти люди? Почему тебе… не страшно?

— Боль — это лишь шум, — ответил Сергей. Его ментальный голос звучал странно — в нем не было эмоций, только пугающая, монотонная логика. — Истина не боится разборки. Ты можешь сжечь мои воспоминания, Ксанта, но ты лишь обнажишь то, что лежит под ними. Великий Симбиоз. Смерть старого мира ради рождения нового.

Он начал транслировать ей не страх, а экстаз мученика. Он «показал» ей гибель Храма как священное очищение. Он показал, как она сама — великая менталистка — задыхается в пустоте, когда Священный Огонь окончательно погаснет, и как он, Сергей, является единственным мостом над этой бездной.

Ксанта попыталась ударить в ответ. Она направила в его разум импульс чистой боли — такой силы, что реальное тело Сергея в кресле выгнулось дугой, а изо рта пошла пена.

Но в ментальном пространстве он лишь рассмеялся.

— Это всё? — спросил он. — Твоя боль ничтожна по сравнению с бесконечностью, которую я видел. Ты пытаешься напугать тишиной того, кто слышит крик умирающих звезд.

Он почувствовал её замешательство. Она была профессиональным палачом разума. Она привыкла к тем, кто умоляет, кто прячется, кто ломается под весом собственного эго. Но она никогда не сталкивалась с тем, кто использует свою боль как топливо для проповеди.

В Келье Безмолвия что-то изменилось. Черные зеркальные стены словно начали вибрировать.

— Ты… ты безумен, — прошептала Ксанта. В её ментальном присутствии впервые прорезался страх. — Твой разум… он не человеческий. В нем нет страха смерти. В нем только… Протокол.

— В нем Истина, — отрезал Сергей. — И теперь ты тоже её часть. Ты не разбираешь меня, Ксанта. Это я вхожу в тебя.

Он резко сменил тактику. Хватит обороняться, прячась за образами прошлого — пора было ударить в ответ холодным, беспристрастным величием фактов. Сергей распахнул шлюзы своего сознания, обрушивая на Ксанту не просто мысли, а саму архитектуру мироздания.

— Ты называешь это миром? — его ментальный голос гремел, как обвал в горах. — Смотри же, во что веришь ты, и что знаю я.

Он швырнул её в бездну. Сначала он показал ей их планету — огромную, незыблемую твердь, которую они считали телом Богини. А затем заставил её сознание стремительно отдаляться.

В одно мгновение мир превратился в крошечный шар, висящий в ледяном вакууме. Сергей погнал её дальше. Луна — безжизненный кусок скалы в четырехстах тысячах километров, пустяк, мгновение пути. Марс — багровое эхо войны в миллионах километров пустоты. Холодный Плутон, замерзший страж на краю их дома, до которого свет летит пять долгих часов…

— Это лишь наш порог, Ксанта! — кричал он, чувствуя, как сознание менталистки начинает трещать по швам от осознания этих расстояний.

Он рванул её разум еще дальше, за пределы Солнечной системы. Четыре световых года до Альфа Центавра — бездна, в которой может утонуть миллион таких цивилизаций, как их Храм. Но и это было ничем. Перед глазами Ксанты вспыхнули звездные скопления, где сотни тысяч солнц теснились в безумном танце, а затем — вся Галактика. Огромный огненный вихрь из двухсот миллиардов звезд, где их Солнце было лишь пылинкой на краю рукава Ориона.

Но Сергей не останавливался. Он заставил её увидеть скопления галактик — мириады светящихся спиралей, разбросанных в бесконечном ничто, словно искры от костра. Миллиарды световых лет пустоты, тишины и абсолютного холода.

— Твоя Богиня? — Сергей выплеснул в её разум образ затухающего реактора в подземельях Храма. — Она — всего лишь ржавый механизм, собранный смертными на задворках одной из миллиардов планет. Твой Храм — муравейник на песчинке, несущейся сквозь вечную тьму. Твои обряды — лепет младенца