Я отменяю казнь - Валерия Войнова

Мы уложили Ривена. Лекарь действовал быстро и жестко, без лишних движений. Разрезал куртку, обнажая рану. Ривен зашипел сквозь зубы.

— Глубоко, — констатировал Тобиас, осматривая края раны. — Кость задета по касательной. Придется резать, чтобы вытащить наконечник.

Я посмотрела на его руки. Они слабо светились — он использовал простейшее бытовое плетение очистки, чтобы стерилизовать кожу.

— Почему ножом? — спросила я. — Вы же маг Жизни. Просто срастите ткани. Или усыпите его.

— И вылететь с работы? — огрызнулся Тобиас, доставая скальпель. — В госпитале стоит контроль расхода силы. Если я сплету структурное заклинание без записи в журнале пациентов, утром главлекарь спросит: «На кого ты потратил казенный резерв?». А вы, насколько я понял, в журнал не хотите.

Он бросил на меня быстрый взгляд.

— К тому же, магия фонит. Свежий магический шов светится в астрале сутки. Если вашего друга остановит патруль, у них возникнут вопросы: откуда у бродяги деньги на высшее исцеление? А нитки… — он вдел нить в иглу. — Нитки не светятся. «Напился, упал, заштопал цирюльник». Самое надежное алиби.

— Логично, — кивнула я, сжимая руку Ривена.

— Тогда держи крепко. Анестезии нет — зелья тоже под учётом.

— Есть спирт? — спросил Ривен сквозь зубы.

— Только в рану. Терпи.

Он повернулся к Ривену.

— Заткни ему рот чем-нибудь. И держи крепко. Будет больно.

Я сунула Ривену в зубы свернутый жгут. Сжала его здоровую ладонь обеими руками.

— Смотри на меня, Ривен. Не отключайся.

Тобиас плеснул спирта на инструменты. Операция была быстрой, грязной и кровавой. Без магии это выглядело варварством. Я видела, как белеют костяшки пальцев наемника, как пот градом катится по его лицу.

Я смотрела на руки лекаря. Уверенные, точные. Он резал живую плоть, чтобы спасти жизнь, и делал это «всухую», чтобы спасти наши головы.

Когда звякнул металл об лоток — окровавленный наконечник вышел, — Ривен выгнулся дугой, замычал в жгут и обмяк. Потерял сознание от болевого шока.

— Так проще, — выдохнул Тобиас, откладывая скальпель. — Не будет дергаться, пока я шью.

Он быстро, ловкими движениями начал накладывать швы, используя обычную иглу и нить. Только в самом конце он позволил себе крошечный импульс магии — провел ладонью над швом, чтобы остановить кровотечение. Свечение было тусклым, едва заметным.

— Всё, жить будет, — Тобиас вытер руки тряпкой. — Заживет как на собаке, если не будет махать мечом неделю.

Я выложила золото на стол.

— Благодарю.

Он посмотрел на меня. Внимательно, изучающе.

— Вы не похожи на обычную клиентку с улицы, леди. Платье дорогое. Руки ухоженные.

— У всех свои секреты, Тобиас.

— Верно. — Он сгреб монеты. — Куда вы теперь?

— Мне нужно домой. А его… — я кивнула на Ривена, — …его бы переправить в безопасное место. На улицу Ткачей.

Тобиас вздохнул.

— Ладно. У меня есть знакомый извозчик. Берет дорого, но нем как рыба. Возит «ночные грузы». Я кликну его.

Он вышел через заднюю дверь. Я осталась одна с Ривеном. Он дышал ровно. Я поправила ему воротник.

— Живи, — шепнула я. — Ты мне нужен.

Тобиас вернулся через пять минут.

— Карета будет у черного хода. Вас подбросить?

— Да. Но по другому адресу.

— Как скажете. Платите ему сами.

* * *

(Глубокая ночь. Задний двор и спальня Лиады)

Кибитка Тобиаса, скрипнув рессорами, остановилась в глухом проулке, за задней стеной нашего сада.

— Приехали, — буркнул извозчик, не оборачиваясь.

Я выбралась наружу. Ноги коснулись мокрой земли и подогнулись. Теперь, когда Ривена рядом не было, а адреналин схлынул, усталость навалилась гранитной плитой. Колено, ушибленное при падении из кареты, пульсировало горячей болью. Платье — дорогое, шерстяное — было тяжелым от грязи и сырости. Я пахла гарью и кровью.

Я доковыляла до калитки для слуг. Она была заперта на засов. Постучала. Условный знак: два коротких, один длинный. Тишина. Потом — шорох гравия и тихий, напряженный голос:

— Кто?

— Йонас, открывай.

Засов лязгнул. Калитка приоткрылась, и сильная рука втянула меня внутрь, в спасительную темноту сада. Передо мной стоял Йонас. В одной руке он держал фонарь с прикрученным фитилем, в другой — увесистую дубинку. Вид у него был решительный и напуганный одновременно.

За его спиной, кутаясь в шаль, стояла Рена.

— Госпожа! — выдохнула она, бросаясь ко мне. — О боги великие…

Свет фонаря упал на меня. Рена закрыла рот ладонью, чтобы не вскрикнуть. Я видела себя её глазами: растрепанная, перемазанная сажей, с пятнами чужой крови на рукаве. Призрак, вернувшийся с войны.

— Тише, — я прижала палец к губам. — Морис не спит?

— Спит, — быстро ответила Рена, ощупывая мои плечи, проверяя, цела ли я. — И отец ваш спит. Мы с Йонасом дежурим с заката. Вы же не взяли нас с собой…

В её голосе прозвучала обида. Преданная, собачья обида.

— Я не могла, Рена, — прошептала я, опираясь на её плечо. — Лилика хороша, чтобы вплетать ленты в волосы перед балом. Но если бы мне нужно было, чтобы кто-то ждал меня в грязи у черного хода и не задавал вопросов… я могла довериться только вам. Вы — мой тыл.

Лицо Рены просветлело. Она поняла. Я не отстранила их. Я их берегла для главного.

— Вы ранены? — Йонас посветил на мой рукав. — Кровь…

— Чужая. Ривена.

— Он жив?

— Жив. Тобиас его залатал.

Мы двинулись к дому. Йонас шел впереди, проверяя дорогу, Рена поддерживала меня под локоть. Мы двигались как слаженный механизм, как маленькая стая.

— Йонас, останься у дверей, — скомандовала я шепотом, когда мы подошли к черному входу.

— Понял, госпожа.

Мы с Реной поднялись по узкой лестнице для прислуги. Дом спал. Морис, этот идеальный страж парадного входа, храпел в своей каморке на первом этаже, не подозревая, что хозяйская дочь крадется мимо, как воровка.

Мы вошли в мою спальню. И только тогда позволила себе выдохнуть. Сползла по двери на пол. Сил идти дальше не было.

Рена тут же оказалась рядом. Она не кудахтала, не причитала. Она действовала.

— Вставайте, госпожа. На ковер нельзя, кровь останется.

Она помогла мне дойти до умывальника.

— Платье придется резать, — деловито сказала она, осматривая застежки, забитые грязью. — Пуговицы не расстегнуть.

— Режь.

Вжик. Ножницы вспороли дорогую ткань. Платье, которое стоило двадцать золотых, упало на пол мокрой тряпкой. Я осталась в сорочке. Меня била крупная дрожь. Рена собрала мою одежду в ком и положила возле двери.

— Я сожгу это, госпожа. В кухонной печи. Прямо сейчас. Скажу, что растапливала для утреннего хлеба. Пепел перемешаю.

— А туфли?

— Вычищу. И спрячу на чердак. Скажу, что вы гуляли в саду и наступили в грязь, а я испортила