Песочница - Ирек Гильмутдинов
Пройдя через центральную площадь, где уже кипела утренняя жизнь, мы свернули в узкий переулок, упирающийся в небольшой ангар. Сооружение выглядело древним и многострадальным: его стены были грубо залатаны в десятках мест листами ржавого железа, выглядело это идеальными декорациями для фильма в жанре пост апокалипсис.
Знаете, есть в жизни моменты, когда сдержанность отступает перед лицом чистой, неподдельной радости. Таким для меня стал миг, когда я переступил порог ангара. Хотя всю дорогу я твердил себе: «Не показывай восторга, не выдавай своих карт, торгуйся». Но, как видно, из этой затеи ничего не вышло. Здесь было… Под двести мешков. И узрел ИХ: груды мешков, вздымавшиеся до самого ржавого потолка, из-под холщовых покровов которых угадывались драгоценные зёрна. Я не смог сдержать улыбки, широкой и беззастенчивой. Последний раз чувствовал себя настолько счастливым, когда впервые осознал, что очутился в мире магии.
Когда один мешок вскрыли для демонстрации. Воздух, густой и пыльный, мигом наполнился терпким, благоуханным ароматом — ароматом, от которого замирает сердце у всякого, кто знаком с этим божественным зельем. К слову. оказалось, что мешки необычные и могут хранить зёрна тысячи лет.
— Сколько? — выдохнул я, пытаясь вернуть лицу невозмутимость.
— Сто семьдесят четыре мешка, — отчеканил Кощей, усаживаясь на один из ближайших мешков. — Можем доставить ещё примерно половину от этого.
— Тащите всё, — кивнул я, и мои глаза, наверное, всё ещё выдавали блеск азарта. — О провизии можете не беспокоиться.
Григорий что-то крикнул своим людям, и вскоре у ворот заскрипели петли, выпуская на улицу группу вооружённых стражников и несколько гружёных повозок в сторону Северных врат.
— Итак, уважаемый, — Кощей повернулся ко мне, потирая руки. — Что предложите за всё это богатство? Мясо? Овощи? Специи? Вкусняшки? Алкоголь?
— Не соблаговолите ли вы озвучить весь ваш список пожеланий? — попросил я, а начальник стражи в ответ осклабился в ухмылке, весело подмигнув.
Торг наш длился добрых пять часов. Честно говоря, я был согласен на всё, что он назовёт, но азарт, пьянящий и неукротимый, уже овладел мной. В итоге я выменял это несметное кофейное богатство за сущие пустяки, по моим меркам, конечно: два мешка отборных специй, пять десятков бутылок выдержанной медовухи и три мешка белой, как снег, соли. Когда же доставили остальное, я в придачу передал пирогов, тортов, колбас и сыров — килограммов на триста, не меньше. Внутренне я всё время мысленно хвалил собственную запасливость, а также благодарил артефакторов — Чалмора и Санчеса, — которые когда-то помогли мне усовершенствовать мою пространственную сумку. Теперь её ненасытные глубины могли поглотить почти три сотни тонн всякого добра, а может и больше, я не проверял.
Расстались мы, оба чрезвычайно довольные сделкой. Однако я не мог не заметить, как на меня смотрели другие обитатели поселения — их взгляды были полны неприкрытой зависти и страха. Чтобы до конца развеять любые сомнения, я неспешно, почти небрежно, сотворил заклинание бытовой магии. Мешки сами развязались, и ровный поток золотисто-коричневых зёрен, словно живая река, устремился в недра моей сумки. Всё это время я стоял и спокойно беседовал с Григорием Вячеславовичем о пустяках. И хотя на его лице тоже читалось изумление, оно было не таким, как у простого люда — приглушённым, сдержанным. Видимо, за свои долгие годы он успел повидать на своём веку многое. Мешки я, конечно же, забрал. Такое добро мне пригодится.
— «Кай», — прозвучал просящий голос Аэридана.
— Да совсем забыл, а у вас есть какао или шоколад? Обменяю по весу.
— Не-е-ет, такого добра тысячу лет не видел. Это же ценность несусветная. Поля с кофе у нас еще есть, а вот какао-бобов, увы, уже нет.
— Принял спасибо.
Когда мы расслабились, я пошёл в магазин, где выменял для себя одежду. Ботинки армейские, тельняшку, штаны коричневые, свитер с горлом и оленями, куртку серую кожаную с подкладом из меха, всё-таки осень, кепку серую-восьмиуголку.
Глянув на себя в зеркало, не сдержал улыбки — чёткий пацанчик. Ещё штаны в носки заправить, и вообще атас будет. Ради правды, здесь так почти все одеты, так что теперь я не сильно выделялся разве что ростом.
Вот в таком виде я и покинул Крылатское. Искать караван или еще чего не было смысла. Не ходят они здесь часто. Может, раз в квартал, а может, и реже. Тем более туда, куда мне надо, в то направление как мне сказали поселений нет, народ старается держаться подальше от эпицентра.
Когда же я вечером расположился у костра и принялся жарить сосиски под спор Перчика и Аэридана о том, что вкуснее: жареное мясо или зефир яблочный. Случилась неприятность.
— Выходите, чего попрятались, — снимая шампур, я откусил и с удовольствием начал жевать. В это время восемь человек вышли из-за деревьев и окружили нас. — А я всё думал, когда же вы осмелитесь напасть.
— Шепчущий, нас всех тебе не одолеть, так что гони еду и вали, — говоривший нервно водил дулом автомата то на меня, то на бельчонка.
Я даже не успел, что-либо произнести. Перчик будто растворился в сумеречном воздухе, и тишину леса прорезала короткая, беспорядочная трель выстрелов. Не прошло и десяти секунд, как на поляне, утопая в траве, застыли восемь бездыханных тел с порезанными горлами.
Когда пушистый убийца вновь возник на своём месте, всё его существо — от настороженных ушей до кончика хвоста — источало немую браваду: «Смотри, каков я!» Я в ответ молча поднял большой палец, воздав должное его искусству убивать, и протянул ему сочную поджаристую сосиску в знак награды. Затем, взмахнув рукой, обратил трупы в мелкую пепельную пыль, которую тут же развеял ветер — ни к чему было портить аппетит столь уродливым зрелищем. И в этот миг я поймал себя на мыслях. Во-первых, как это не печально, я достиг той стадии, когда человеческая смерть не оставляет в душе ни трепета, ни сожаления. А во-вторых, в одиночных странствиях решение лишить жизни человека даётся куда легче, и сама смерть воспринимается как нечто безличное и далёкое. Совсем иное дело, когда рядом друзья — их присутствие накладывает тяжкое бремя ответственности, и каждый выбор становится мучительнее.
— Мог бы и проворней управиться, ленивое опахало, — фыркнул Аэридан, свысока поглядывая на компаньона.
Изумрудный хвост не удостоил его ответом, ибо его рот был занят более важным делом — смакованием заслуженного угощения.
Что касается меня, то я отчётливо видел
