Тайга заберет тебя - Александра Косталь
Она шмыгнула носом, не поднимая головы, и Варю ударило осознание.
– Он забрал Настеньку, – могильным голосом произнесла она, и увидела все в наполнившихся слезами глазах.
Елена Федоровна вытерла их сразу же, а на губах расцвела улыбка, призванная скрыть горечь, однако все вышло наоборот.
– Он разрешает нам видеться, – оправдалась она, словно Варя могла осудить ее. Осудить, что та не сумела вырвать из лап чудовища собственную дочь и теперь жалуется на жизнь. Почти осудила. – Но каждый раз это какой-то… призрачный образ. Я не уверена, что Настенька вовсе жива. Она как была школьницей двадцать четыре года назад, так и является ко мне в том же самом облике. И никогда ничего не рассказывает, только говорит, чтобы я не волновалась! А я живу от появления до появления дочери.
– Это ужасно, – согласилась Варя, поднимая автомат руками с уже затянувшимися ранами. – Но я не собираюсь ждать, пока со Славой сделают то же самое. И не собираюсь здесь… Тебе что, уже за пятьдесят?
Елена Федоровна развела руками.
– Я не старею. С того самого дня. Бауш туманят головы людей, и они не замечают этого. Когда-то мать отдала меня жердяю, и он вернул. А Настеньку мне так и не вернул, – всхлипнула она.
Сердце сжалось от вида ее слез. Каково это: ждать двадцать четыре года, не зная, жив ли ребенок вовсе? Варя скорее бы пошла напролом и даже умерла, но знала, что точно попробовала все. Но не смирилась бы.
– Если она жива, мы можем вернуть их. Слышишь? Слышите, Елена Федоровна? Помоги мне, черт возьми!
Она затрясла ее за плечи, пытаясь привести в себя. Пальцы увязли в коже, словно в мешке риса, и та сразу отдернула руку. Провалившееся плечо на глазах выпрямилось, снова принимая человеческие очертания.
– Это…
– Подарок от него. Способность выскользнуть буквально из любых тисков, – поведала Елена Федоровна, мрачнея еще сильнее и выкручивая плечо, словно его свело судорогой. – Кроме его собственных.
Не понимая, что ответить, Варя по привычке заспорила:
– Ты, наверное, и не пыталась. Настенька ведь останется здесь в любом случае.
Учительница покачала головой, с болью улыбаясь.
– Куда я от него денусь?
– Я не пойду к нему! – закричала Лена, вскакивая из-за стола. – Не нужна мне его сила, и женой лесному духу я не стану!
Она кружила по кухне, не в силах остановиться от наступающей паники. Только вчера готовилась к экзаменам, шила вечерами платье на выпускной, помогала матери с травами и мечтала, как уедет отсюда в город. Мечтала стать учителем, и город мог помочь ей в этом.
Но сегодня ей исполнилось восемнадцать. И вместе с тортом мать принесла весть, перечеркнувшую все.
– Ой, дура, – плюнула Ирина, глядя на Лену как на последнее ничтожество. – Этот обряд прошла я, моя мать, ее мать. И все мы стали сильными ведающими. А ты, балда малолетняя, хочешь наш дар загубить? Хочешь род прервать?
– Я не хочу быть ведующей! – воскликнула она, утирая слезы, и бросилась матери в ноги, умоляя: – Мамочка, пожалуйста, не отдавай меня ему! Разве я была плохой дочерью? Разве не почитала, не вела хозяйство и хоть раз отказывала в чем-то? Пожалуйста, не отдавай меня ему!
– Ты сама не понимаешь, о чем болтаешь, – отмахнулась от нее мать и толкнула ногой, так что заплаканная Лена отлетела на пол. Глядя на дочь сверху вниз, та холодно произнесла: – Не реви. Гордись, что избрана им. До ритуала не смей покидать дом. И глотать отвары даже не думай – все опасные я уже продала, остальные вызовут только несварение. А теперь иди, иди с глаз долой.
Мать покинула сначала кухню, а потом и дом. Лена услышала, как заливисто лает Моська, радуясь, что ее спустили с цепи. Ирина предусмотрительно оставила охранника, который точно не позволит выйти. И хотя собака считала младшую своей, слушалась она только мать – если сказала стеречь, значит, никого не впустит и не выпустит.
Лена сидела на деревянном полу, не заботясь о холоде, и беззвучно плакала.
Сегодня. В последний день зимы она отправится в лес без надежды на спасение – у кромки леса ее будет ждать родная мать. Которая точно не позволит ей выжить.
Дом Ирины Мартыновны выглядел снаружи, как один из многих частных домов, однако вокруг него всегда ходило много слухов. Во все времена люди обращались к ведующим за лекарствами и заговорами, но стоило исцелиться, как они вновь начинали шептаться и обходить стороной, будто и не переступали никогда этот порог с мольбой о помощи. Снимали крест, а потом надевали, как ни в чем не бывало, будто могли скрыть собственное преступление.
А обращение к их семье всегда считалось преступлением. Но лицемерные соседи забывали об этом, когда просить помощи было не у кого.
Как только в поселке кто-то умирал, неважно от чего, Лена с матерью всегда просыпались от брошенного в окно камня. А если семья умершего в самом деле решала, будто это Ирина сделала наговор на смерть, под их забор лились помои, стекла в рамах пытались разбить, Моську – отравить. Так происходило каждый раз, и хотя со временем прямое вредительство заканчивалось, Лену все равно не принимали. Со временем в классе с ней перестали разговаривать даже учителя, а темные после уроков стали настолько привычными, что она собирала рюкзак раньше всех на последнем уроке и бежала до собственной калитки, боясь остановиться. Чувство страха настолько поглотило ее, что как только та ложилась спать, из глаз сами собой текли слезы.
Лена никогда не понимала, почему ее причисляют к матери, потому что была совершенно другой. Ее не интересовали травы, она стороной обходила тайгу и предпочитала запираться в комнате, едва слышала, как мать начинает шептать и разбрасывать пепел по дому. Закрывала уши, зажмуривалась и ждала, пока все закончится.
А в один день нашла на кухне маленькую девочку лет четырех. Здесь как всегда пахло травами, так что запах отваров и бальзамов впитался в дерево, а еще
