Любить зверя - Таня Володина
Семеро! Ещё недавно я понятия не имела о том, что у меня такая большая «семья». Из нас точно были живы трое: я, Элл и его брат. Точно умерла их мама. А вот живы ли наши отцы и родители их матери — этого я не знала. Возможно, знал Элл. Он не ответил на вопрос, знаком ли он с биологическим отцом. Не исключено, что он встречался с ним во время лесных странствий. Может быть, Элл встречал и моего отца!
Мы могли бы наплевать на табу.
Мы могли бы рискнуть.
Эта мысль жалила мозг, как осколок с острыми краями. Я постоянно об этом думала. Даже во время секса с Марком. Он чувствовал, что со мной что-то не так. Один раз я расплакалась, пока он трахал меня. Он нашёл силы остановиться, начал целовать мои щёки:
— Что с тобой, Ульяна? Я сделал тебе больно? Ты так изменилась… — большими пальцами он вытирал мне слёзы. — Я не знаю, что с тобой происходит. Расскажи мне, любимая, я всё пойму.
— Ты не поймёшь, — вырвалось у меня.
— Да, возможно, — согласился он. — Мои родители живы, я вырос в полной семье…
— Не в этом дело.
Дело в том, что я смертельно тоскую по другому мужчине.
Марк возразил:
— Потерять мать и чуть не потерять бабушку, единственного родного человека, — тяжёлое испытание. Неудивительно, что у тебя стресс. Давай обратимся к психологу. Хочешь, я пойду вместе с тобой?
— Не хочу, — я села на кровати и натянула на колени ночную рубашку. — Психолог мне не поможет.
— А что поможет? — Марк отвёл растрепавшиеся волосы с моего лица.
По качеству они были похожи на жёсткую гриву Элла. Иногда я специально трогала их, вспоминая, как заплетала косички викинга.
— Марк, ты что, не понимаешь, что я порчу тебе жизнь?
— Мне? — удивился он. — Нет.
— Я делаю тебя несчастным.
— Это не так. Если я выгляжу несчастным, то только потому, что переживаю за тебя. Когда ты счастлива, счастлив и я.
Он говорил абсолютно искренне, я ему верила.
— Я не могу родить тебе ребёнка. Ты когда-нибудь думал об усыновлении?
— Думал, — признался он. — Я вообще часто об этом думаю.
— И что?
— Я понял, что какой-то абстрактный ребёнок мне не нужен. Я хочу ребёнка от тебя, а если не получится — что ж, значит, не судьба. Мы не всегда получаем то, о чём мечтаем. Злиться, ломать наши жизни, разводиться я не хочу и не буду. Я люблю тебя. Я на всё пойду ради тебя — на преступление, на убийство, на смерть. Самое страшное в этой жизни — потерять тебя… — он прижал меня к себе, обжигая горячим шёпотом.
Сила его чувств пугала и завораживала, но теперь я лучше понимала её механизм. Возможно, его непреодолимая страсть — всего лишь тяга к генетическому разнообразию. Нечто вроде ксенофилии. Если бы у меня были тентакли, он бы и это принял с восторгом.
Бедный Марк. Бедная я. Мы попали в ловушку влечения к тому, кто не мог сделать нас счастливыми.
Но я хотя бы Марка не бросала.
* * *
Шла неделя за неделей, но ничего не менялось. Мы никуда не уехали из Мухобора, потому что я боялась оставить бабулю одну, а переезжать с нами она отказывалась. Вопросы про приёмного ребёнка тоже больше не поднимались: на самом деле ни Марк, ни я не хотели никого усыновлять. Мы были отъявленными эгоистами. Марк хотел лишь меня, а я хотела Элла.
Я валялась в кровати в пижаме, нечёсаная и не завтракавшая, когда в дверь постучали. Без стеснения я прошлёпала в прихожую и распахнула дверь. Меня не волновало, что кто-то увидит меня не при параде. На пороге стоял профессор Калач — такой же встрёпанный и неряшливый, как обычно. Мы отлично смотрелись вместе: как два бомжа, только глаза у него горели от любви к науке, а мои были потухшими.
Моя любовь пропала в лесу.
Антон протянул мне конверт:
— Держи. Это ответ из лаборатории. Помнишь, ты сдавала анализ?
Ещё бы не помнить. Я покрутила конверт в руках. Он не был вскрыт.
— А ты не читал?
— Нет. Сочтёшь нужным, сама покажешь.
Я оценила его деликатность.
— Хочешь кофе?
— Как-нибудь в другой раз, — ответил он и быстрым шагом направился к конюшне, где раскапывал самую прекрасную в мире неандертальскую стоянку.
Я прошла на кухню и включила кофеварку.
Разорвала конверт.
«5 %»
Пять процентов! Я начала хохотать. Всего на один процент больше, чем у нормальных людей. И этот лишний процент превратил мою жизнь в трагедию.
Я-то думала, там будет хотя бы пятнадцать процентов. Тогда бы я сказала себе: «Вот видишь, Ульяна Зайцева, в замужестве Горская, ты настоящий клинический урод! Поэтому тебе не везет с оргазмами, зачатием и любовью. Во всём виноваты грёбаные неандертальцы!» А теперь мне некого было винить.
Я пробежала глазами остальные строчки. Оказывается, Антон попросил определить ещё и национальность. Во мне было намешано много кровей: русские, норвежцы, финны и немного белорусов. Вот! Буду винить белорусов. Прошлись тут как Мамай, оставили в наших генах свои следы! Почти десять процентов.
Истерический смех перешёл в рыдания.
В дверь снова постучали.
Я рывком её открыла. За ней стояла Зоя в курточке, бриджах и жокейских сапогах. Судя по прикиду и резкому запаху (для меня резкому), она только что слезла с лошади.
— Я думала, это Антон… — пробормотала я, вытирая слёзы.
— Это он меня к тебе послал, — ответила Зоя и без приглашения зашла в дом. — Сказал, что ты грустная, а я знаю, как это исправить. Давай умывайся, снимай пижаму, надевай спортивные штаны и пойдём на урок.
— Какой урок?
— Верховой езды.
— Я не хочу.
— А тебя никто и не спрашивает.
Мы уставились друг на друга, пытаясь взглядами продемонстрировать непреклонность. Я сдалась первой, потому что после потери Элла превратилась в жалкую размазню. А Зоя была взрослой и сильной тёткой. Марк считал, что у неё стальные яйца. Признав поражение, я поплелась в ванную.
Зоя сказала:
— Вот и умничка. Верховая езда отлично лечит женские неврозы. Массирует нижнюю чакру, так сказать. — Она прошла на кухню. — А чем тут так приятно пахнет? Кофе? Ты не против, если я наполню свой термос? Люблю выпить кофейка на свежем воздухе и выкурить
