Любить зверя - Таня Володина

Настоящий фанатик. Всю жизнь положил на алтарь науки.

Из леса вышла поисковая группа. Два человека несли носилки, на которых лежало узкое тело в чёрном полиэтиленовом мешке. Я закусила губу, на глаза навернулись слёзы. Я почти не помнила эту женщину, но догадывалась, зачем она бродила по лесам и болотам и кого она там искала.

Жив ли мой отец?

И если жив, то не тот ли это человек, к которому ездила мама Элла тридцать пять лет назад?

9. Метиска

Дни побежали так быстро, что времени на депрессию и самокопание не осталось. Я чувствовала себя опустошённой. С уходом Элла из моей жизни ушли яркие краски, я видела мир в чёрно-белом цвете, безрадостным и пустым.

И никакой надежды на будущее.

Следствие без труда установило личность погибшей. Генетический анализ на родство подтвердил слова бабушки, что это её пропавшая дочь. Опознание не заняло много времени: болото сохранило черты маминого лица, только из-за процесса мумификации кожа стала коричневой. Причина смерти — утопление вследствие несчастного случая. Она боролась за свою жизнь, в сжатых кулаках эксперты обнаружили веточки, а под ногтями — землю.

Через неделю мы похоронили её на старом кладбище, с трёх сторон окружённом лесом. Наверное, маме бы это понравилось — лежать поближе к тому, кого она искала целых три года после моего рождения.

Как же хорошо я её понимала…

Бабуля выписалась из больницы и, несмотря на печальные хлопоты, чувствовала себя бодрой. Переезжать в наш коттедж или город она категорически отказалась. «Что я там буду делать? На лавочке сидеть целыми днями? Нет, я родилась в Мухоборе, здесь и помру. Похорони меня рядом с Юлечкой и дедом». Она хотела лежать на том же кладбище у леса — рядом с теми, кого любила. Возможно, я бы тоже не отказалась. Я не видела смысла в своей глупой жизни.

Бабушка ничего не помнила из летаргического сна, и я не стала рассказывать ей про Элла. Она потеряла из-за непонятного лесного человека единственную дочь, и я боялась, что ещё одного проходимца бабуля не выдержит. И хоть раньше я всегда делилась с ней переживаниями, в этот раз прикусила язык. Но про маму всё же расспросила.

Бабушка всегда скрывала подробности маминой жизни и личность сбежавшего от ответственности папаши, буквально слова не вытянешь, но после похорон её попустило. Она поставила точку в этой трагической истории, перестала надеяться и ждать. Перестала винить маму в том, что она нас бросила.

— Что ты знаешь о моём отце? — осторожно спросила я.

— Только то, что Юля рассказывала, а она много не болтала. Она и сама ничего о нём не знала.

— Даже имени? Нельзя же влюбиться в человека, не зная, как его зовут.

А вот тут я покривила душой. Я поняла, что люблю Элла, ещё до того, как узнала его имя. И даже раньше, чем впервые услышала его голос.

— Мне она его имя не называла, — сказала бабушка, глядя в окно на лес. — Я дала ему прозвище — «бабай». Лохматый, коренастый, с большими руками. Молодой. Я один раз заметила его на опушке, разглядела издалека. Юлька к нему в лес бегала, хотя я её за подол держала, чуть ли не на колени становилась. Но куда там? Она словно разумом тронулась. Я с ней говорю, ругаюсь, а у неё глаза стеклянные и улыбка до ушей. Приворожил он её, увёл за собой…

— Увёл?

— Если бы! Бросил беременной. И ладно бы только это! Я сразу сказала, пусть она сплетен не слушает, ничего не боится и спокойно рожает. Я помогу с дитём. Но он же… — бабушка запнулась, — душу у неё забрал. Юлечка и беременной его искала, и после того, как ты родилась. Никак не хотела смириться, что больше не увидит его. Он как будто душу её увёл — куда-то далеко, куда другим дороги нет, ни матери, ни дитю, никому…

Не зная правды, бабушка была права. Приворожил и увёл, хотя на самом деле бросил. Только когда тебя бросает «бабай», с этим смириться невозможно.

Я тоже посмотрела в окно на тёмный лес. В отличие от мамы я знала, что Элла там нет. Мне не нужно было бродить по сырой чащобе и заиндевевшим болотам, чтобы в этом убедиться. Он ушёл дальше, чем я могла его почувствовать, — куда-то за пределы моего зрения, обоняния и слуха, за пределы интуиции и родственной телепатии. Я ничего не ощущала. Лес был так же пуст, как и городок.

— Бабуль, ты сказала «молодой». А сколько, по-твоему, ему было?

— Точно не скажу, но мне показалось, что он такого же возраста, как Юлечка. Может, на пару лет старше.

— Двадцать? — удивилась я.

— Около того. Но думаю, ещё меньше.

— Действительно молодой…

Я лихорадочно считала в уме: тридцать пять минус двадцать восемь — семь лет. Это наша с Эллом разница в возрасте. Если мой отец заделал меня в двадцатилетнем возрасте, то он никак не мог заделать Элла семью годами раньше. Нельзя стать отцом в тринадцать лет! А потом ещё и в пятнадцать, учитывая Иона.

Или можно?

Если бы дело касалось обычных мальчишек, я бы не сомневалась. Но мой отец не был обычным, иначе у него не родилась бы такая дочь, как я. И даже если неандертальские мальчики взрослели раньше кроманьонских, мне казалось неправдоподобным, что взрослая, тридцатилетняя мама Элла ездила в санаторий на Ладоге, чтобы зачать детей от малолетнего чумазого маугли.

Нет, это бред.

У нас с Эллом разные отцы. И разные матери.

Мы не единокровные брат и сестра.

Мы вообще не брат и сестра!

То есть, разумеется, мы одной крови, как он и утверждал. Мы принадлежим к одному виду, роду, семье. К одному клану — древнему, вырождающемуся, генетически нестабильному. Но мы не родные брат и сестра! Даже наполовину не родные. В лучшем случае двоюродные или троюродные, если наши папаши братья. Брак между мной и Эллом законом не запрещён.

А уж секс и подавно.

Все табу можно выбросить на помойку.

Просто кое-кто решил перестраховаться, чтобы защитить своих женщин от рискованных родов, а потомство — от генных болезней и опасных мутаций. Кое-кто — это люди, носившие в своих генах память о давно исчезнувших предках. Чуть более весомую память, чем у остальных. Я насчитала