Жук Джек Баррон. Солариане - Норман Ричард Спинрад
– И что же, по-вашему… что может быть сильнее любви? – спросила она.
– Жизнь, – коротко бросил богач. – Без жизни нет ничего – ни любви, ни вкуса, ни азарта. Ничегошеньки. Все, что вами так ценится, в момент вашей смерти тает, яко дым. Вот что я готов дать Баррону – жизнь.
– Задубевший труп в морозильнике – это вы называете жизнью? Полагаете, Джек решит отказаться от того, что для него действительно важно, в обмен на превращение в айсберг через тридцать-сорок лет?
– Может, и нет, – сказал Говардс. – Может быть, да – но я говорю не об этом. Я говорю о бессмертии, мисс Вестерфельд, об истинном бессмертии. Посмотрите на меня! Теперь я бессмертен – мои ученые победили. Бес-смер-тен. Я никогда не состарюсь и не умру. Вся ваша болтовня о любви – это слова, простые слова, ничего сверх. Но поверьте мне – пока еще нет таких слов, чтобы описать то, что чувствуешь, когда просыпаешься утром, зная, что будешь жить веками… Вот что я предлагаю Баррону: миллионы лет жизни, бессмертие. Думаете, он предпочтет ваш идеализм? Вы сами, Сара, – вы бы предпочли идеализм Джека, будь у вас право выбора? Бессмертие, мисс Вестерфельд. Можете представить, каково это, когда ты знаешь, что ты не такой, как другие… что тебе не нужно умирать? Можете ли вы представить себе что-нибудь, чего бы не сделал Баррон, чтобы жить вечно? Можете ли вы представить себе что-то, чего бы вы не сделали? Любовь? Сколько стоит любовь, когда вы оба мертвы?..
– Вы лжете! – крикнула Сара. – Это не может быть правдой, вы, грязный…
«Достигнутое бессмертие? Только не для тебя – ты, холодная ящерица! Ты не можешь купить такое на свои замороженные эфемерные активы, как покупаешь всех и вся. Вечная жизнь? Только не для Бенедикта Говардса, ткущего вокруг себя паутины нетерпимости и властности. Столь корыстный человек – и бессмертный? Как же несправедливо…»
Но холодные глаза Говардса прошли сквозь нее, его губы раскрылись в тонкой улыбке – и Сара почувствовала, что он читает ее мысли, впитывает ее ненависть, ее страх, ее бунт против несправедливости. Он говорил: я понимаю всю ту бурю, что бушует сейчас внутри тебя, детка… осознаю всю многогранную палитру твоих чувств… и меня это смешит!
– Это правда, не так ли? – спросила она, понизив голос. – Сможете ли вы по-настоящему сделать Джека бессмертным? – И Сара задумалась: «Сможет ли он любить меня настолько, чтобы умереть вместе со мной через тридцать или сорок лет, вместо жизни вечной? А я-то наивно полагала, что это передо мной стоит трудный выбор! Ох, Джек… выбирать между любовью и бессмертием…» – Идея разила ее, точно тяжелый молот. – «Говардс убеждает меня, потому что знает – Джек еще не принял решение. Он хочет, чтобы я убедила Джека выбрать бессмертие. И… и, возможно, он прав – как я могу желать Джеку чего-то помимо вечности, даже если умру сама, – и Джеку придется навек остаться одному? О, Говардс, ты, жалкий, грязный ублюдок! Но почему такой ублюдок, как ты, – такой чертовски умный?»
– Не только лишь его, – сказал Говардс. – Кого захочу. Вас, например. По крайней мере в одном вы правы: Баррон вас любит. Первое, о чем он попросил, как только я сделал ему предложение, – бессмертие еще и для вас. И…
Жестокость в глазах Говардса ошеломила Сару, и богач злобно улыбнулся, ожидая, пока она задаст вопрос, – наслаждаясь удовольствием наблюдать, как она корчится от боли.
– И?..
Говардс рассмеялся.
– Почему бы и нет? – сказал он беспечно. – Могу себе позволить. Баррон просит для себя бессмертие? О’кей, вас я возьму за ту же цену. Я куплю вашу помощь, чтобы убедиться, что он купит мой товар. Пускай у вас будут вечная жизнь и вечная любовь – это все ужасно трогательно, и я не против. Подумайте, Сара, – вы и Джек, на веки вечные… но если вы так и продолжите цепляться за этот ваш глупый идеализм, я расскажу Баррону все про вас – и вы лишитесь и его, и вечной жизни в один присест. Выбор, как мне кажется, очевиден, мисс Вестерфельд. Даю вам двадцать три часа. Больше не буду тратить время на разговоры. Да и ни к чему это, верно? – Он оборвал вызов.
Сара знала, что Говардс был прав, что он был прав с самого начала. Вечная жизнь с Джеком – или… ничего. Она думала о Джеке, молодом и сильном рядом с ней, вместе – на протяжении миллиона лет, растущем и взрослеющем вместе с наивной энергией юности – энергией, идущей от неверия в то, что человек смертен, но теперь подкрепленной фактом и наукой, а не иллюзией и мечтой. Где такая энергия – там и смелость, способность своротить горы. Джек Баррон – рыцарь в белых доспехах бессмертия! Какой мир они смогут создать вместе! Вырастая и взрослея, и никогда не старея, никогда не умирая… Джек и Сара, вместе навсегда…
«Но Бенедикт Говардс с вами тоже навечно, – напомнил ей ехидный внутренний голос. – Он будет вечно пировать на страхе перед смертью, и Джек… Джек станет его лакеем, еще одним служкой в храме смерти. Целые поколения будут сменяться, рождаться и умирать – и исчезать навсегда, а Говардс и его придурки будут жить вечно…»
В отчаянии Сара понимала, что этот мир-по-Говардсу все равно наступит – с Джеком или без Джека, с его помощью или без нее, неумолимый, как Страшный Суд, – и никто не сможет восстать против этого, против Фонда и силы его денег, против соблазна вековечной жизни взамен одномоментной смерти. Бенедикт Говардс был прав. Он стал почти богом, богом жизни и смерти. Богом – от имени зла и небытия; Темным Христом. И никто пока не достиг того же уровня, чтобы противостоять ему.
«Никто, кроме… кроме Джека Баррона, – подумала Сара. – О, да, да! Джек куда умнее Говардса, сильнее. Если Говардс сделает нас бессмертными, какая тогда власть будет у него над Джеком? Если Джек получит все, что может предложить Говардс, и если он ненавидит Говардса так же, как я ненавижу Говардса… Он ведь сможет восстать против него: зрелый, истинный Джек Баррон, сражающийся за меня, за себя и за все, во что мы всегда верили, – вооруженный вечностью, в доспехах бессмертия…»
Сара чувствовала одновременно гордость и страх,
