BIG TIME: Все время на свете - Джордан Проссер

Шкура приносит на завтрак выпечку, суси на обед, пиццу на ужин – и по какой-то необъяснимой, блядь, причине около 11:30 каждый божий вечер собирает изысканную доску закусок, на которой полно винограда, фиг, сыра и копченостей. Доска неизбежно остается собирать на себя мух и конденсат, после чего ее сгружают в лактохолодильник наверху.

В церкви также присутствует активно освежаемый список друзей, возлюбленных и сотрудников. Я здесь бываю сравнительно часто – получаю фору на хвалебный очерк о группе, заказанный «ОболДуем», единственным оставшимся в ФРВА музыкальным журналом. Они собирались оплатить мне выезд на будущие гастроли вместе с «Приемлемыми», потому я передал это известие Клио и Кайлу и принялся паковать свою херню в складской контейнер, не сознавая, что запись затянется еще на пять месяцев и я все лето буду спать на надувном матрасе. Всегда где-то рядом Пони. Он услышал о возражениях Джулиана в первый день и вскоре после этого возник и завис, как стервятник, надеясь и молясь, что либо Джулиан уйдет сам, либо Аш его выгонит и Пони по праву займет свое место на басу, прямо рядом с братом. Время от времени там бывает Клио – просто поболтать о всякой срани и обшарить кухню: если закусочная доска Шкуры и исчезала когда за вечер, я мог бы поспорить, что назавтра отыщу ее у себя дома – весь сыр съеден, а фиги остались нетронуты. И пока Джулиан и некоторые прочие пребывали в раздумьях относительно церкви, Ладлоу в нее влюбились. Они в ней бывают по три-четыре раза в неделю, делают снимки для моей статьи и шикарного подарочного фотоальбома, который «Лабиринт» намерен выпустить одновременно с пластинкой: они носятся по всему церковному пространству, их старый «Никон» жужжит, лакая крапчатый свет, леса и канделябры, желтую крышу и жутковатую глубину всего этого. Ладлоу выдают откровенно поразительную серию до странности барочных портретов группы, документируя первую неделю, третью, пятую, десятую и так далее, отмечая, как у группы меняются прически, отрастают корни волос, шелушится лак на ногтях, из-под маек-алкоголичек прут мышцы, поскольку группа сбрасывает любой лишний вес, маслянистые бусины пота на неопрятной щетине и не сходящие с лиц выражения мрачной решимости: это Зандер, Джулиан и Тэмми каждый день предпринимают попытки вдуплить в новое музыкальное видение Аша (куда включены аспекты джаза, соула, хардкора, мат-рока, кавайикора и фолктроники, порой все это – в одной песне). Чем круче сессия, тем изысканней фотографии. В особенности Тэмми никогда прежде не видела, чтоб ее так запечатлевали. Она очень долго пялится на пробные оттиски Ладлоу, безмолвно переживая некую разновидность лучистой переоценки самой себя.

Наименее любимые у Джулиана дни – это когда с Ашем нарисовывается Ориана и сидит неподвижно на «честерфилдах» за микшерским пультом, словно дьявол эпохи Возрождения, подсвеченная циановыми светильниками, направленными сверху. Иногда курит, иногда пьет чай. Джулиан представляет себе, как Аш все эти демки записывает у себя в личной студии с Орианой под боком.

И все же, когда Ориана приходит – она приносит Б. К концу того первого года мы все начали замечать, что множество пузырьков, попадающих в широкий оборот, разбодяжены – смешаны с обычной фармацевтической дрянью вроде сорбитола или еще с чем гораздо гаже, вроде тропикамида, – но товар Орианы, казалось, поступает прямо из источника. Все мои былые связники перестали отзываться (я так и не выяснил, что с ними произошло, но мог догадаться), поэтому Ориана стала единственным поставщиком «Приемлемых».

Раньше от своей тревожности Джулиан полагался на диазепам с черного рынка, но теперь ему больше нравилось Б. Малейшая ширка из какого-нибудь Орианиного пузырька от духов – и у него наступало спокойствие духа на весь день: он мог быть уверен, что никаких стычек с Ашем в непосредственном будущем не случится, а если и случатся, он будет в точности знать, что́ делать, когда до него доживет, потому что у него уже есть сценарий. Б стало предпочитаемым наркотиком для многих банд и исполнителей в ФРВА именно по этой причине. Никакой тебе нервозности. Никакого страха сцены. На долю случая не осталось ничего.

3

Элефтерио Кабрере, когда он обнаружил Аномалию, уже перевалило за семьдесят. Ученым Кабрера не был. Он был футбольным болельщиком. Родился в баррио Пуэрто-Мадеро в Буэнос-Айресе у швеи Марии и докера Фиделио и вел ничем не примечательную жизнь человека из рабочего класса, пока нижнюю часть его левой ноги не оттяпало редкое аутоиммунное заболевание. На этом рубеже юный Элефтерио перестал участвовать в оживленных футбольных матчах в баррио после уроков и сделался их уполномоченным судьей. Оказавшись неспособен играть, он выучился анализировать, сидя в тенечке за боковой линией, пока его друзья и старшие братья водили мяч кругами друг мимо друга, вереща при этом: «ГОООООООООООООЛЛЛЛЛЛЛЛЛ!» – и вздымая пинками красивые султаны пыли.

Втайне стыдясь хромого сына, Фиделио каждые выходные водил Элефтерио в свое любимое кафе в конце авеню Асопардо, где можно было смотреть футбол по маленькому черно-белому телевизору, закрепленному в углу над стойкой. В 1974 году Элефтерио увидел, как команда его отца – некогда бело-голубой «Клуб Атлетико Темперлей» – разгромила «Эстудиантес де ла Плата» со счетом 3:1 и впервые за тридцать семь лет вышла в Primera División[20].

Фиделио впал в раж. Ему было жаль, что его собственный отец этого не видит. Элефтерио он сдернул с табуретки и закружил его по всему кафе, скандируя:

– Панисо! Панисо! Панисо![21] – в честь бомбардира, забившего решающий для «Темперлеев» гол на восемьдесят первой минуте.

* * *

То был первый раз, когда Фиделио видел, как играют «Темперлеи», и последний раз, когда он вот так вот подхватывал своего сына. Через несколько дней он погиб – портовые власти описали Марии происшествие как «защемление»: это означало, что Фиделио насмерть раздавило двумя громадными контейнерами, полными черных кожаных школьных ботинок с опрятными серебристыми пряжками.

Два года спустя путч сместил президентшу и поставил у власти военную хунту[22]. Многие молодые люди – включая двух братьев Элефтерио – за последующие месяцы исчезли. Дальний сородич Марии, эмигрировавший за много лет до этого, предложил им выход: место, где жить и работать в Фолкерке, что на полпути между Глазго и Эдинбургом.

Мария сложила одну сумку себе, одну Элефтерио и одну для оставшегося брата Исидора. Самолетом они долетели до Хитроу, затем на такси доехали до Лондона, затем на поезде до Эдинбурга, а потом автобусом до Фолкерка. Элефтерио ходил в шотландскую школу, работал у шотландского портного и смотрел на