BIG TIME: Все время на свете - Джордан Проссер
На «В конце» не было никаких титульных артистов, никаких гитарных соло, никаких примечательных сбивок ударных и никаких «погранично иконичных» басовых линий. В трех треках: «Сапогом по шее», «Мигрень апатии» и «Люди-марионетки» – вообще не было партии баса, а «Люди-марионетки» выступали, по сути, как номер художественной декламации с кое-каким пространством для обволакивающей гитары да время от времени мерцающими тарелками. «Мигрень апатии» была всего лишь отрывком из зачищенной «Надзирать и наказывать»[19] Фуко, который начитал какой-то бездомный, с кем Аш подружился в Карлтонских садах, в обмен на «горячую собаку» без мяса. И в том случае, если вам еще нужны дальнейшие доказательства того, что Аш не намерен был почивать на уютных поп-роковых лаврах своей группы, вот вам текст «Мизантропатопии» (который, как утверждал Аш, он сочинил во время улета по Б – выломился назад и обнаружил, что стихи волшебным манером возникли у него в записной книжке, переплетенной в кожу, как будто проистекли непосредственно из будущего, через него и на страницу):
Там тридцать, иль сорок, иль сорок четыре веселых
Выблядка с шипами в носу строем стоят в свой загон
Трубка УФ на всех потолках, чтоб ты не
Почуял совсем ничего
Посмотрим, прилипнет ли к коже та срань
Липкая и розовая, в которой застрял
Былыми и детскими проглоченными язычками
Как блядской жвачкой, за блядскую щеку в пизду
Я агент хаоса, поставщик печали тонкой
Мастер меланхолии, мизантропии и мании звонкой
Святой покровитель фарфоровых улыбок
С креном в недуг и растрату талантов
Подруга моя – проебанный случай, ебила
Мы с нею планируем ярость и насилье
И за пару минут на сцене смешаем кой-чего из нашего усилья…
– Что за херня, – произносит Джулиан немножко чересчур громко. Он просматривает партитуру, которую стажер даже обеспокоились переплести.
Шкура крутится на кресле у микшерского пульта рядом с Соломоном и Нэтом, звукоинженерами, но, услышав Джулиана, вращение свое прекращает. Тэмми, приходящая на репетиции в полном влагоотводящем спортивном костюме, сует барабанные палочки в их чехол, скрещивает руки и ждет. Зандер забавляется с педалями эффектов и притворяется, будто не слышит.
Но Аш все услышал. Он стоит на амвоне и правит свою переплетенную папку там, где полагает, что стажер облажались.
– «Что за херня» что? – учтиво осведомляется он.
Джулиан листает «Мизантропатопию».
– У тебя тут слово пизда. И столько ебли. По-моему, слово ебать мы вообще не можем произносить, а? Если только не запикаем его. И совершенно точно нельзя про ярость и насилье. Я просто… – Джулиан озирается, чтобы его кто-нибудь поддержал. – Я не думаю, что нам можно говорить это вслух.
– Мы и не говорим, – отвечает Аш, подразумевая, что говорить это будет он.
Джулиан фыркает.
– Ну да. Понял.
Аш окликает:
– Шкура! Какова официальная позиция лейбла насчет непристойности?
Шкура опирается на микшерский пульт, делая вид, будто не выучил назубок невероятно длинный контракт группы на запись.
– Боже правый, надо подумать. Если я правильно припоминаю, текстовое содержание оставляется на усмотрение исключительно артиста. Мы здесь в музыку не вмешиваемся. Мы тут просто ее микшируем и продаем. Никаких вмешательств! Верно, Нэт? – И он компанейски пожимает Нэту плечо.
– Верно, – отзывается тот.
Шкура говорил правду – более или менее. В разделе 2.4 клаузула 4 в предварительном соглашении «Приемлемых» на запись «В конце» оговаривала, что ни Шкура, ни кто угодно другой в «Лабиринте» не имеют права навязывать никаких суждений ни по музыке, ни по текстам. Группе предоставлялся полный творческий контроль. И хотя жестом это казалось щедрым, ход мысли «Лабиринта» был чуть более просчитан: поскольку никакого слова в творчестве группы лейбл не имел, то оказывался застрахован и от какой-то бы то ни было правовой реакции на результат этого творчества.
Джулиан, все еще озадаченный, листает партитуру, вглядываясь в случайную страницу.
– Кто, блядь, у нас из знакомых играет на саксофоне?
Он мог бы и дальше так, но не продолжает, потому что в глубине глаз у него начинает чесаться. Это с ним уже день-другой, все хуже и хуже – трет, как песком, и жжет, как солнечный ожог. Джулиан не видел ничего из того, что сейчас происходило в церкви. Его видения из самолета завершились примерно на следующем утре после гулянки дома у предков Зандера и Пони. Поэтому сейчас он вступил в местность, не нанесенную на карту, и жил каждый день на ощупь, как и все остальные, жаждая следующей ширки.
– Знаете что? – говорит он. – Пофиг. – Он щелкает ушком пива, предоставленного спонсором.
– Значит, начинаем с проигрыша, – бесстрастно произносит Аш. – Поехали.
* * *
После этого Джулиан на записывающих сессиях говорит немного. Является в десять, становится на свое место и играет то, что велено. Никаких джемов или мозговых штурмов касаемо текстов, как это бывало с «Пляжами». Уж точно нет места для импровизации. Аш гоняет каждого члена группы по его аккордам, пока не остается удовлетворен. В другие разы останавливает сессию и подлетает к Соломону и Нэту, подсаживается и слушает какой-то конкретный рифф или мелодию на повторе, а потом несется из нефа обратно и исчеркивает партитуру для всей группы громадными черными крестами и вписывает туда от руки шестнадцатые ноты.
– Хорошая практика для того времени, когда окажемся с голой жопой и придется играть у кого-то сессионно, – со вздохом произносит однажды Тэмми за бильярдом с Джулианом в «зеленой комнате».
Дни часто затягиваются до раннего утра.
