Ошибочка вышла - Ника Дмитриевна Ракитина
— Ой! Здравствуйте… Андрей Ильич, а что?..
— Вот сейчас и разберемся, с чего это Аркадий Илларионович по вашему двору шастал да выспрашивал и про Ланскую, и про вас, Марина Викторовна, между прочим, — произнес Андрей, отстраняясь от старика, но не выпуская его. — И чего это он так испугался, когда услышал, что вашу учительницу похитили.
— Разберемся, разберемся, — проворчал Доничев, даже не пытаясь вырваться. — В комнату пройдемте, что ли. Хоть поговорим нормально. Мариночка, детка, вы бы чайку заварили. За чайком любой разговор задушевнее. А что, Лизонька все еще делает тот сбор со зверобоем и жасмином?
— Да, — растерянно ответила девушка.
— Вот его и заварите. А вы, Андрей Ильич, уж отпустили бы меня. Никуда я не побегу, раз уж сам пришел.
Марина чайник поставила на кухне, а в комнате — чистый рушник из ящика достала и на столик журнальный накрыла, раз уж вчера прежний изгадили. Как раз в креслах перед ним Андрей Ильич с Аркадием Илларионовичем расположились.
Чашки из горки вынимать не стала: не помнила она такого, чтобы Елизавета Львовна ими пользовалась. Принесла с кухни те, что сама любила — тоненькие, легкие и яркие такие, с маками и незабудками. И сахарницу такую же. Заварила любимый сбор старой учительницы, как Доничев попросил, разлила мужчинам по чашкам и себе одну взяла. К столу не села, пристроилась в уголке на диване.
Аркадий Илларионович чай сначала нюхал долго, с наслаждением, лишь потом глоток сделал.
— Запах юности моей, счастья не случившегося, — вздохнул печально, на Андрея глядя. — Вы вот, молодой человек, в преступники меня сразу записали, в похитители. А и похитил бы я Лизоньку. Столько раз о том мечтал! Да вот не сложилось. Любил я ее. И сейчас люблю. Полвека без малого прошло, старик совсем, а как о ней подумаю, снова молодым себя чувствую, на подвиги способным. Я ведь пришел сюда затем, чтобы о ней разузнать, а там, если Бог даст, то и найти. Сглупил, каюсь. Куда уж мне за вами, молодыми, угнаться. Вы живете быстро, решаете споро, действуете стремительно, да и судите сгоряча. А только, Андрей Ильич, прежде чем судить, вы меня выслушайте.
— Выслушаю, — кивнул Звягинцев. — Только объясните сначала, зачем вы в квартиру полезли, Марину напугали.
— Да не полез! — отмахнулся старик. — Войти хотел, дверь толкнул. Кто ж знал, что девочка там стоит? Я за ней и шел, как увидел, что она сюда направляется. Расспросить хотел. Я бы по имени ее позвал, представился бы. Только она закричала сразу. А тут и вы подоспели. Следили за мной?
— Следил, — не стал спорить Андрей. — Очень уж странно вы себя повели, когда про похищение Ланской услышали.
— Понимаю… — вздохнул Доничев. — Для вас, конечно, странно. Только мы с Лизонькой знакомы с детства, росли вместе. У Плещеевых имение было под Чунигом, дом городской.
— У кого? — невольно спросила Марина, удивившись фамилии: вроде же о Елизавете Львовне речь идти должна.
— Эх, деточка! — усмехнулся Аркадий Илларионович. — Вот историей ты увлекаешься, а того не знаешь, что библиотека, где матушка твоя служит, находится не где-нибудь, а в старом особняке родового имения предков твоей учительницы. Оттого и улица так прозывается. Отсюда они родом, из Ухарска. И дом этот когда-то за городом был. Это потом уже, как болото подошло, город сдвинулся, ну и выкупил у Льва Алексеевича землю вместе с особняком. У Плещеева молодая жена не наша была, из-за климата местного болеть начала: жара по лету, влажность. Не на пользу ей все это было. Вот он и переселился с семьей на запад. А я сам оттуда, из Чунига. Из мастеровых. На тех землях, что Плещеевы купили, как раз заводик стекольный стоял. Отец мой был мастером-стеклодувом. Ох, и красоту он создавал! Ну да не о том речь, — он отпил подостывшего чая, посмотрел на Андрея, на Марину, усмехнулся чему-то и лишь после продолжил: — Лет десять мне было, когда я Лизоньку впервые увидел, в церкви на воскресной службе. Такая вся боярышня, нос кверху задран. Хорошенькая, как картинка. А потом, смотрю, она из складок юбки своей тростинку достает, жует что-то да как плюнет в затылок дядьке какому-то — дородному, лысому, солидному. Потом уже узнал, что то гувернер брата ее старшего, Владимира, такого особого отношения заслужил. Ох и разбойница она была в детстве! Быстро мы с ней сошлись в проказах разных. Ох и бедокурили! — он замолчал надолго.
— А потом? — тихо спросила Марина, не выдержав ожидания.
— Потом мне четырнадцать исполнилось. Сверстники в реальное училище подались, а мне науки интереснее были, ремесло как раз не давалось. Отец и решил определить меня в гимназию. Только не в Чуниге, все же день пути до него из нашего села, а в Светлозельске. Сестра его, тетка моя, замужем там была, ну и чтобы я без пригляду не оставался, туда меня и отправили. А это, если не знаете, далече на юге, я пять дней добирался то по чугунке, то на перекладных. За четыре года всего раз домой выбраться вышло, и Лизоньку я тогда не увидел — не было ее в имении отцовском. Закончил гимназию с отличием, меня сразу в губернский университет приняли. Пока экзамены, пока обустроился, то да се, снова в Чуниг не поехал — отец с матерью сами меня навестили. А уже после первого курса дали мне рекомендацию на перевод в столичный университет. И опять переезд, опять обустройство. В общем, приехал я домой на побывку уже лбом двадцатилетним, взрослым себя считал. Ту-то я Лизоньку и встретил. Шестнадцать ей как раз исполнилось. Расцвела, похорошела. Я голову потерял. Да и она, чего уж там. Два месяца тайком встречались, а перед отъездом я к отцу ее пошел, просить руки. И ведь по уму просил: хотел, чтобы обручили нас, а как закончу университет, начну работать, так и поженимся. Но куда там! Где я, а где Плещеевы. Лев Алексеевич так и сказал: за безродного дочь не отдаст. Старой закалки дворянин был, древнего рода.
Вился и вился рассказ о разлученных влюбленных, и понимала Марина, что дар у Аркадия Илларионовича такой же, как у Елизаветы Львовны — оживлять историю. Словно воочию видела она ту Лизоньку, что пыталась бежать из-под отцовской руки к любимому, да была поймана. Обручение ее с Ланским видела. И следующие четыре попытки побега до свадьбы, что задержалась аж на шесть лет — отправили молодого Александра Вениаминовича на шинджурскую границу, неспокойно
