Тыквенный латте для неприкаянных душ - Карла Торрентс
– С ума сойти, – прошептала она.
– Я знал, что тебе понравится, – улыбнулся он. – Здесь может быть твоя комната. Она похожа на ту, что была у тебя в гнезде, с ванной и все такое, но в тысячу раз лучше.
– С ума сойти, – повторила Пам, остолбенев.
Она села на кровать, роскошную, но без матраса. Джимбо присоединился к ней.
– А здесь потолок в порядке, – заметила фавна.
– Ну там есть протечка, – указал он, – но ее легко залатать.
Пам почесала рога.
– О чем думаешь? – спросил Джимбо.
– О том, что это крайне странно. – Девушка встала и прошлась по комнате. – В остальных домиках только хлам, а здесь – прекрасно оборудованная кухня и роскошная комната. Почему золото все еще здесь? Не понимаю. Не верится, что никто его не унес.
– Местные боятся этого места, – сказал Джимбо, – ходят разные слухи.
– Что ж, это хорошо для дела.
– Не все верят в эти слухи, вспомни тех братьев, – заметил он. – Кроме того, когда разнесется слух о том, что здесь готовят, о твоей кухне, от клиентов не будет отбоя.
Пам обернулась и посмотрела на Джимбо с подозрением.
– Ты ничего странного не замечал? – спросила она.
– Нет, – солгал он. – Ну с фонтаном странно вышло, но посмотри, как нам это помогло.
– А я – да. – Все еще впиваясь ногтями в рога, она сморщила нос.
«Вот сейчас она начнет жечь, – предугадал Джимбо. – Два дня в таверне будет стоять запах гари».
– Я за своими курениями, – объявила она.
Пам прошлась по всей таверне, держа в вытянутой руке дымящийся букет из шалфея, кедра, тимьяна, лаванды и руты в руке, напевая молитвы на языке, которого Джимбо не знал, хотя и привык время от времени слушать его.
Она зажгла по белой свече в каждой комнате, разместила неотполированные куски обсидиана в подходящих, на ее взгляд, местах, окунула пучок розмарина в воду и окропила стены и комнаты, вырезала руны и нарисовала открытые глаза под столами, насыпала черную соль в каждый угол, вбила осколок зеркала у входного проема, вымела пыль наружу старой метлой – «пусть уходит все плохое», – смешала воду с прогорклым уксусом и вымыла полы на обоих этажах щеткой, которая в итоге растеряла все щетинки.
Джимбо не стал ее отвлекать, позволил ей делать все, что угодно, не комментируя и не мешая ее трудам ведьмы-тревожницы. Когда он увидел, как она трет половицы, то предложил помощь, но Пам сказала, что это должна сделать она, «потому что ты не вкладываешь намерение и ничего не манифестируешь, так это не работает».
– Тогда что мне делать? – спросил водяной. – Не хочу просто стоять здесь, пока ты работаешь.
– Взбей четыре яйца и быстро замеси тесто для хлеба, как я тебя учила, – ответила она. – Когда я закончу, пойду готовить.
– Ладно.
Они налили немного оливкового масла с легкой остринкой в невероятно тяжелую чугунную сковороду с деревянной ручкой, приготовили сочный омлет с сыром, зеленым луком, баклажаном и медом, приправленный перцем, мускатным орехом и солью. Отрезали четыре щедрых ломтя гречишного хлеба и поджарили его на огне, чтобы он пропитался ароматом дров, разделили омлет на две части и сделали по сэндвичу каждому.
Ночь не была особенно холодной, и им пришла в голову мысль разжечь костер на краю утеса, обращенного к морю; они уселись на скалу, нагретую пламенем, и наслаждались ужином, планируя задачи на следующий день.
Из тюков соломы и грубой ткани, купленных у возмущенного торговца, они соорудили нечто вроде матрасов, которые разместили в двух комнатах на верхнем этаже таверны.
Пам наконец-то смогла принять более чем заслуженную ванну с солями и душистым мылом, постричь ногти на ногах и подпилить на руках, подкрасить свои поблекшие розовые пряди, отшелушить лицо специальной щеточкой, а все тело – молотым кофе, увлажнить кожу молоком сладкого тополя и напудрить нос. Она вышла из комнаты в свободной одежде, расслабленная и чистая.
– Останешься здесь сегодня? – спросила она Джимбо, который устраивал свой матрас на кровати в дальней спальне. – Если дело во мне, не беспокойся. Я знаю, тебе нравится твоя хижина на пляже.
– Я предпочту остаться, по крайней мере, пока мы не поставим дверь внизу, – сказал он. – Лучше быть вместе на случай, если вздумается войти какому-нибудь злоумышленнику.
Беспокоило его, конечно, не только это. На самом деле он был уверен, что Пам замечательно способна справиться с любым негодяем ударом копыта. Были загадки, которые он хотел не столько разрешить, сколько убедиться, что они не представляют угрозы, но он не стал ничего говорить на этот счет.
– Как скажешь, – ответила девушка, скрывая облегчение.
Самодельные кровати приятно удивили обоих, они были мягкими и очень удобными. «Словно обнимают», – говорила Пам, и они бы мирно проспали всю ночь, если бы не постоянный шум, доносящийся из нижних помещений таверны.
Джимбо тихо выбрался из постели; Пам глубоко спала, был шанс, что она не проснется, а он не хотел ее будить. Он намеревался проверить все в одиночку, чтобы не тревожить ее, но столкнулся с ней на лестнице – она уже сделала все самостоятельно.
– Снизу что-то слышно, – прошептала девушка, – но я ничего не вижу.
Джимбо вытянул шею и осмотрел столовую, все еще с тлеющими углями и горящими факелами, но не увидел ничего необычного. Он покачал головой и насторожил слух.
– Снизу, – уверенно сказал он.
– Ниже ничего нет, – сказала она.
– Мы не уверены.
Они задумчиво посмотрели друг на друга.
– Подвал? – предположила Пам.
– Проверим.
Они добрались до кухни и открыли люк, ведущий в холодный погреб. Благодаря магии небесных жемчужин огни, освещавшие помещение, сами разгорелись, когда они спустились по лестнице. Они тщательно обыскали маленькую комнату, но там не было ничего, кроме припасов, которые они сюда поместили, и нескольких старых сосудов. Тем не менее шум был громче всего именно здесь.
Пам подошла к одной из каменных стен кладовой и приложила к ней ухо. Джимбо последовал ее примеру.
– Слышишь? – прошептала девушка.
– Да, звук оттуда. За стеной.
– Ходов больше нет, по крайней мере, изнутри.
– Значит, нам нужно выйти и поискать, нет ли еще где, – сказал он. – Ты осматривала заднюю часть таверны?
Пам покачала головой.
– Я тоже нет.
Они взяли фонари и вышли в ночь.
Покопавшись несколько минут в зарослях замерзающего хвороста и колючих ветках, исцарапав в кровь руки и
