Имперский Детектив Крайонов. Том IV - Арон Родович

Я обвёл комнату взглядом ещё раз, медленно, запоминая детали. Линии на полу, идущие от постамента к стенам, пульсировали в том же ритме, что и кристалл, и создавалось ощущение, что вся комната дышит, что эти линии — сосуды, а кристалл — сердце, и вся эта система живая, работающая, ждущая чего-то от меня. На стенах, между прожилками красного, я разглядел знаки, вырезанные прямо в породе, мелкие, аккуратные, похожие на руны или на старую имперскую вязь, которую я видел в учебниках, но никогда вживую. Некоторые знаки светились ярче, некоторые почти погасли, и я не мог сказать, закономерность это или случайность.

Я обвёл комнату взглядом ещё раз, впитывая детали, и повернулся к Якову, который стоял у стены с выражением спокойного ожидания на лице.

— И что мне с этим делать?

Яков посмотрел на меня, потом на кристалл, потом снова на меня. На его лице читалось терпение учителя, который ждёт, пока ученик задаст правильный вопрос, и понимает, что ждать придётся.

— Прикоснитесь, Роман Аристархович.

— Прикоснуться.

— Да.

Я посмотрел на кристалл. Кристалл, если верить ощущениям, посмотрел на меня. Красные блики по стенам замедлились, и мне показалось, что вся комната затаила дыхание.

— Это меня не убьёт?

— Не должно, — ответил Яков, и в его голосе я уловил интонацию, которая мне очень не понравилась, потому что «не должно» и «не убьёт» — это два разных ответа, и разница между ними измеряется в похоронных расходах.

— Очень обнадёживает, Яков.

— Ваш батюшка прикасался к нему регулярно, — сказал Яков ровно, тем же тоном, каким докладывал про трубы и электричество, голый факт без утешения. — Каждый визит. Иногда по часу стоял, положив обе ладони. Говорил, что это необходимо. Что кристалл должен чувствовать хозяина, привыкать к нему. И что хозяин должен привыкать к кристаллу.

Привыкать. Отлично. К красному светящемуся камню, который, по словам моего кота, «хочет что-то отдать» и при этом смотрит на меня так, как голодная собака смотрит на кусок мяса. Привыкать. Можно и привыкнуть. Я привыкал к вещам и похуже: к камере в четыре квадратных метра, к допросам по двенадцать часов, к вкусу крови во рту после хорошего удара в челюсть. Красный камень в уютном подвале — это, по большому счёту, курорт.

Подошёл к постаменту. Вблизи кристалл выглядел ещё внушительнее: грани его были неровными, природными, с мелкими сколами и вкраплениями чего-то тёмного, похожего на застывшие капли. Свет шёл изнутри, из самой сердцевины, и при ближайшем рассмотрении оказалось, что кристалл не просто красный — внутри него двигалось что-то, медленно, тягуче, как мёд в банке, которую поворачивают. Живой свет. Живой камень. Живое что-то, чему у меня не было названия.

Кольцо на пальце раскалилось. Горячо, на грани болезненного, и пальцы сами потянулись к кристаллу, притянутые силой, которой я сопротивляться не мог и не хотел. Положил правую ладонь на ближайшую грань.

Ладонь прилипла. Я попытался отнять руку через секунду, рефлекторно, и не смог. Кристалл держал, мягко, крепко, уверенно, и от точки контакта по руке побежало тепло, густое, тягучее, похожее на горячий мёд, который тёк по венам от запястья к локтю, от локтя к плечу, от плеча в грудь. Кольцо билось на пальце в такт кристаллу, и два ритма слились в один, и этот один занял место моего сердцебиения.

Глаза закрылись сами. То, что я увидел, не требовало зрения.

Нити. Тонкие, светящиеся, похожие на паутину, которую можно увидеть только в определённом ракурсе, когда солнце падает под правильным углом. Они тянулись от моего кристалла в разные стороны, далеко за пределы комнаты, за пределы дома, за пределы поместья, и каждая нить заканчивалась где-то там, в другом подвале, в другой комнате, у другого кристалла. Я чувствовал их, двенадцать чужих кристаллов, двенадцать чужих домов, и каждый кристалл нёс на себе отпечаток последнего прикосновения своего хозяина, главы рода.

Тринадцать. Вместе с моим — тринадцать Первых домов Империи. Число, которое в другой ситуации заставило бы меня усмехнуться, но здесь, с рукой, прилипшей к кристаллу, и с чужими ощущениями, хлещущими по нервам, было не до суеверий.

Четыре нити я узнал сразу, потому что ощущения от них совпали с людьми, которых я уже встречал.

Змеевские ударили первыми. Ненависть, густая, чёрная, застарелая, и под ней — страх, глубокий, спрятанный так далеко, что сам Савелий, вероятно, о нём не знал. Перед глазами вспыхнула картинка: ресторан, запертые двери, молния, летящая в человека, и лёгкое, почти нежное удовольствие на лице князя, когда тело упало. Удовольствие от контроля. Удовольствие от того, что можно отнять жизнь и назвать это порядком. У меня свело челюсть, и во рту появился привкус меди, как бывает, когда прикусываешь щёку от злости.

Кацы пришли вторыми, и ощущение оказалось сложнее. Настороженность, цепкая, въедливая, и за ней — уважение, холодное, расчётливое, уважение игрока к другому игроку. Иосиф Кац. Человек, который смеялся, подкалывал и шутил про «таки», а за каждой шуткой пересчитывал фигуры на доске. Рядом с его отпечатком я уловил второй, мягче, теплее, с привкусом чего-то личного, и понял, что это Катя. Дочь главы рода, с которой у меня были отношения, о которых я пока не мог сказать ничего определённого, кроме того, что они были.

Карловы. Виктория Евгеньевна. Тепло, ровное, спокойное, с оттенком доверия, которого я от неё не ожидал. Княжна, которая работала с криминалом так же спокойно, как с документами, и при этом передала мне дело лично, хотя мог Виталий Сергеевич, мог Элисио, мог любой из десятка её людей. Она передала сама. Значит, знала. Знала, кто я, знала про дар, знала про род, и всё равно доверила работу, и это доверие сейчас пульсировало в нити между нашими кристаллами. Союзник. Осторожный, расчётливый, опасный, но союзник.

Решетниковы. Тепло, сильное, глубокое, и в нём — грусть. Я почувствовал Женю, его смущение, когда кто-то подчёркивал титул, его злость, задавленную глубоко, чтобы не сорваться за рулём, его преданность, которая выражалась только действиями, без единого громкого слова. И момент, когда он признался мне, что одарённый, по-настоящему, серьёзного уровня, — и в этом признании было столько доверия, что от грусти, примешанной к теплу, у меня перехватило горло. Женя доверял мне. Его род, через кристалл, подтверждал это.

Остальные восемь нитей несли ощущения, которые принадлежали моему отцу.

Кристалл знал, что я из рода Крайоновых, — кровь, кольцо, кожа на камне не оставляли сомнений, и всё-таки не впустил меня глубже. Показал то, что мог