Имперский Детектив Крайонов. Том IV - Арон Родович
Яков остановился у одного из стеллажей, тяжёлого, металлического, заставленного банками с краской, растворителем, какими-то жидкостями в мутных бутылках, на которых этикетки пожелтели и скрутились от времени. Я бы прошёл мимо этого стеллажа и через сто лет. Он выглядел в точности так, как должен выглядеть хозяйственный стеллаж в подвале загородного дома: скучно, утилитарно, без единой детали, за которую мог бы зацепиться взгляд. Идеальная маскировка. Яков протянул руку к третьей полке снизу, отодвинул банку с надписью «Грунтовка, фасадная», и я увидел за ней металлический рычаг, утопленный в стену, покрашенный в тот же серый цвет, что и кладка, — невидимый, если не знаешь, куда смотреть. Яков потянул его на себя, и я услышал тихий щелчок, потом второй, глубже, механический, где-то внутри стены провернулся тяжёлый засов, и часть стены справа от стеллажа пришла в движение, отъезжая внутрь по направляющим, утопленным в каменный пол. Механизм работал плавно, без скрежета, без рывков, и от этой плавности у меня по загривку пробежал холодок, десять лет, а смазка свежая. Яков обслуживал этот проход так же аккуратно, как и всё остальное в доме.
Я смотрел на это и чувствовал, как внутри поднимается что-то среднее между восхищением и злостью. Грунтовка. Фасадная. Рычаг за банкой с грунтовкой. Я проходил мимо этого стеллажа двадцать минут назад, скользнул взглядом по банкам и пошёл дальше. Кто в здравом уме будет искать тайный ход за грунтовкой? Мой отец, видимо, именно на это и рассчитывал.
За стеной открылся проход, узкий, с низким сводчатым потолком, уходящий вниз. Я заглянул: ступени каменные, стёсанные посередине от тысяч шагов, и по этой стёртости, по отполированной до блеска выемке в центре каждой ступени, видно было, что ходили здесь давно, долго, регулярно. Не одно поколение. Стены прохода выложены камнем, грубо, без раствора, блок к блоку, и кладка держалась на собственном весе и точности подгонки. Так строили люди, которые понимали камень лучше, чем я понимал людей. По потолку тянулся толстый кабель в металлической оплётке, уходящий в темноту, и через каждые три метра на стене сидела лампа в защитном плафоне, тусклая, жёлтая, дающая ровно столько света, чтобы не споткнуться, и ни люменом больше. Воздух, потянувший из прохода, оказался совсем другим. Холоднее, суше, с минеральным привкусом, от которого защекотало в носу и на дёснах осел тонкий налёт, как бывает рядом с чем-то очень древним.
Мысль, которая пришла на ходу, пока я считал ступени, оказалась из тех, что меняют картину целиком, теперь понятно, почему участок занимает целый гектар. Дом стоит на удалении от соседей, забор по периметру, лес вокруг. Если начать копаться в документах, я наверняка увижу, что и ближайшие участки за забором выкуплены, может, на подставные имена, может, через посредников, может, через тот закрытый счёт, с которого Яков оплачивал электричество. И сделано это для того, чтобы никто не мог подобраться к тому, что внизу. Подкоп, тоннель, бурение, вскрытие фундамента, всё это требует близости, а близость здесь исключена на сотни метров в каждую сторону.
Яков начал спускаться первым, и я заметил, что его походка изменилась. Наверху он двигался бесшумно, но расслабленно, а здесь собрался, подтянулся, и каждый шаг ставил аккуратнее, как человек, входящий в храм или в оружейную. Я пошёл следом, считая ступени по привычке, которую не мог выбить из себя: семь, двенадцать, восемнадцать. На двадцать третьей лестница повернула, и стены сменились. Верхняя кладка, аккуратная, из ровных блоков, уступила место грубому камню, необработанному, с потёками влаги и тёмными полосами минеральных отложений. Я провёл пальцем по стене: мокро, шершаво, и камень под пальцем казался живым, тёплым, несмотря на холод вокруг. Под подошвами хрустело мелкое крошево. Лампы на стенах здесь сидели реже, и между ними ложились полосы густой тени, в которых терялись углы и расстояния. Воздух стал ещё холоднее, я чувствовал его кожей лица и шеи, и кольцо на пальце, до этого бившееся ровно и спокойно, вдруг ускорило ритм, забилось чаще, как сердце перед прыжком.
И тут мысль Чешира врезалась в голову с такой силой, что я споткнулся на ступеньке и едва не полетел вниз. Яков, шедший двумя пролётами ниже, остановился и обернулся, придержав рукой стену. Ничего не сказал, просто ждал, и по его лицу, освещённому снизу тусклой лампой, скользнула тень то ли беспокойства, то ли понимания.
«Там что-то есть!»
Крик. Мысленный крик, оглушительный, и за ним волна чувств, которые принадлежали не мне: изумление, страх, голод, да, даже сейчас голод, этот кот неисправим, и что-то ещё, для чего у кота не было слова, а у меня было. Благоговение.
Чешир на моём плече вжался в шею, шерсть дыбом, когти впились в куртку, глаза, которые я видел краем зрения, стали огромными, чёрными, с полоской жёлтого по краю зрачка.
«Что-то сильное. Очень сильное. Я раньше это не чувствовал, оно было закрыто. Как будто спало. А сейчас проснулось.»
Я кинул ему мысленно, стараясь не шевелить губами: «Почему раньше не говорил?»
«Потому что раньше не чувствовал, глухой ты человек! Оно только сейчас появилось. Когда дверь открылась. До этого там ничего не было. Пусто. Стена. А теперь…»
Он замолк, и по связи пришла эмоция, которую я бы описал как кот, увидевший мышь размером с собаку и не способный решить, бежать или охотиться.
Яков стоял внизу и ждал, скрестив руки за спиной, с терпением человека, привыкшего к долгим паузам. Он видел, как я споткнулся, видел, как замер на полуслове, видел кота с дыбом стоящей шерстью на моём плече, и ни одного вопроса не задал. Просто ждал. Либо знал, что происходит, либо привык не спрашивать. Оба варианта меня устраивали.
Кстати. Я отметил кое-что. Чешир принимал мои мысленные команды всё чётче с каждым часом. Утром, когда мы только приехали, связь работала рвано, с помехами, как плохое радио. Сейчас он слышал меня так, будто я говорил вслух, и отвечал мгновенно, без задержки, без искажений. Кольцо усиливало связь? Дом? Или она просто крепла от использования, как мышца от тренировки?
— Молодой господин? — Яков смотрел на меня снизу, с площадки, на которую выходила лестница. — Всё в порядке?
— Споткнулся, — сказал я. — Ступени крутые.
Яков кивнул и отвернулся, и я мог бы поклясться, что в уголке его рта мелькнуло что-то похожее на улыбку. Впрочем,
