Имперский Детектив Крайонов. Том IV - Арон Родович
Лестница закончилась. Небольшая площадка, окружённая грубой кладкой. Яков стоял у ещё одной двери, похожей на ту, что была наверху, в тайной комнате: тяжёлый металл, толстая, без ручки. Только вместо механического замка здесь было углубление в форме ладони, вырезанное прямо в металле. Яков посмотрел на меня, потом на углубление, и объяснять ничего не пришлось.
Приложил ладонь. Углубление оказалось тёплым, что было странно для металла в холодном подвале, и ладонь легла в него точно, палец к пальцу, как будто слепок делали с моей руки. Или с руки моего отца, чьи ладони, судя по флэшбеку, были такими же, как мои, — крупные, широкие, с длинными пальцами. Кольцо обожгло палец коротким жаром, резким, как укус, и я дёрнулся, но не отнял руку, потому что в следующую секунду жар ушёл, сменившись глубокой пульсацией, и дверь вздрогнула. Гулко ухнуло в глубине стены что-то массивное, тяжёлое, вал механизма, который не трогали годами, и створка пошла внутрь, медленно, тяжело, с тихим шипением, выпуская воздух из герметичного пространства. Воздух, вырвавшийся наружу, пах иначе, чем всё, что я чувствовал до сих пор: сухой, тёплый, с привкусом озона и чего-то сладковатого, цветочного, что не имело права существовать на такой глубине под землёй.
Из проёма хлынул свет, красный, пульсирующий, и я инстинктивно прикрылся ладонью, потому что после полутьмы подземелья он ударил по сетчатке, как вспышка. Красный свет залил площадку, стены, потолок, мои руки, лицо Якова, Чешира на моём плече, который вжался в шею ещё сильнее и вцепился когтями так, что я почувствовал их остриё через ткань куртки. Кот, который минуту назад требовал паштет и отказывался ходить, сейчас молчал и дрожал мелкой дрожью, и даже его невесомость на плече стала ощутимее, потому что дрожь передавалась мне в шею, в ключицу, в плечевой сустав.
Глава 8
Комната за дверью оказалась круглой, метров шести в диаметре, с куполообразным потолком, который уходил вверх и терялся в красном полумраке. Стены здесь сменили фактуру: вместо грубого камня подземного коридора — отполированная до зеркального блеска порода, тёмная, почти чёрная, с прожилками красного, которые, казалось, двигались, перетекали из одной стены в другую, пульсируя в такт чему-то, что стояло в центре. Пол выложен плитами, идеально ровными, без швов, без зазоров, вырезанными из единого куска, и по плитам шли линии, тонкие, красноватые, расходящиеся от центра к стенам, как корни дерева или вены на руке. Воздух внутри оказался тёплым, сухим, и в нём стоял тот самый сладковатый запах, который я почувствовал, когда дверь открылась, только здесь он был гуще, плотнее, ощутимее, и от него слегка кружилась голова. Посередине, на постаменте из той же чёрной породы, высотой мне по пояс, стоял кристалл.
Красный. Тёмно-красный, глубокий, как венозная кровь, как хорошее вино в толстом бокале, как закат в августе, когда солнце уходит за горизонт и небо на секунду становится цвета сырого мяса. Сантиметров пятьдесят в высоту, может, шестьдесят, с гранями, которые преломляли собственный свет и бросали по стенам медленные красные блики, двигавшиеся сами по себе. Кристалл пульсировал, и я чувствовал эту пульсацию всем телом, от макушки до пяток, она входила через кожу, через кости, через зубы, которые загудели мелкой вибрацией, и кольцо на пальце ответило, забилось в унисон, и на секунду мне показалось, что моё собственное сердце подстроилось под этот ритм.
Я стоял в дверях и не мог двинуться. Тело, привыкшее к командам и движению, отказалось подчиняться и замерло, как замирает стрелка компаса, найдя север. Перед глазами плыли красные блики. Во рту пересохло. Колени ослабли. И внутри, где-то глубоко, там, где заканчивается рациональный анализ и начинается что-то дремучее, первобытное, проснулось чувство, которое я не испытывал никогда: я стоял перед чем-то, что было древнее этого дома, древнее рода Крайоновых, древнее, возможно, самой Империи, и это что-то знало меня.
Дар проснулся сам, без приглашения, без моего контроля. Обычно я решал, когда считывать: прикасался к предмету, настраивался, открывал канал. Здесь канал распахнулся сам, рывком, и информация хлынула потоком, ещё до касания, просто от близости. Совсем другой характер, чем от стола наверху или от кольца. Глубже, древнее, масштабнее. Меня качнуло, и на секунду я перестал чувствовать пол под ногами, потому что то, что шло от кристалла, было огромным, нечеловечески огромным, и я стоял на краю этого «огромного» и смотрел вниз, и дна не видел. Время, спрессованное в красный свет и отполированные стены, столетия, сложенные друг на друга, как слои породы, навалилось всей тяжестью. И внутри этого навалившегося времени я чувствовал присутствие — живое, внимательное, ждущее. Кристалл смотрел на меня и решал, достоин ли я того, что он хранит.
Мне стало страшно. По-настоящему, нутряным, животным страхом, от которого волосы на предплечьях встали дыбом и во рту появился металлический привкус. Опасность тут была ни при чём, и боль тоже. Это был страх масштаба, страх человека, который всю жизнь считал себя участником одной истории и вдруг понял, что история гораздо больше, гораздо старше и гораздо страшнее, чем он думал.
Яков отступил в сторону, к стене, и замер там, сложив руки перед собой. Красный свет лежал на его лице, делая морщины глубже, а глаза темнее, и я подумал, что он стоял вот так же десять лет назад, когда в эту комнату входил мой отец. Стоял у стены и ждал. Охранял. Служил. И по его лицу, неподвижному и спокойному, я видел, что для него этот кристалл не был чудом. Он был обязанностью. Частью работы. Частью той жизни, которую Яков вёл все эти годы в одиночку, поддерживая дом, смазывая механизмы, протирая мониторы и ожидая человека, который ещё не пришёл.
«Оно живое, — пришла мысль Чешира, тихая, без ехидства, без торга. — Оно смотрит на нас. И оно… голодное.
