Тыквенный латте для неприкаянных душ - Карла Торрентс

– Я сказал, оставьте меня в покое! – проревел он.

Джимбо без особого труда выпинал их наружу. Та самая дверь, что они сломали на входе, оставив широкий проем, облегчила эту задачу. Они кубарем покатились в пыли по полу и ступенькам, ведущим в столовую, а в данном случае – наружу, и Джимбо позволил носку своего башмака пару раз угодить то в один, то в другой пах.

– Хватит! – взмолился очкастый. – Пожалуйста, пожалуйста! Мы уйдем!

«Еще бы вы не ушли, придурки», – подумал юноша, не прекращая лягаться с таким шумом, что перепуганные лошади умчались в сторону леса.

Он оставил их в луже – «ну надо же, три поросенка» – и вернулся наверх.

Пока они пытались высвободиться из люстры и цепей, Джимбо стоял неподвижно, не сводя с них глаз, почти не моргая, прислонившись со скрещенными руками к дверному косяку.

– Вы что-то медлите с уходом, – сказал он спокойным тоном.

Гаспер обернулся к нему, чтобы ответить, но что-то, казалось, лишило его слов, а душа ушла в пятки. Он побледнел, и надменность исчезла с его лица, оставив его неподвижным и по-детски беспомощным. Его братья вскоре последовали его примеру.

Джимбо хотелось думать, что он стал причиной таких гримас ужаса, но, внимательно всмотревшись в зрачки незваных гостей, он понял, что они смотрят не на него, а на что-то у него за спиной. Любопытство защекотало его, но он не стал оборачиваться, чтобы его удовлетворить. У него было ощущение, что он приобрел в авторитете, и он не хотел ставить свою позицию под угрозу.

Он громко и резко хлопнул в ладоши, чтобы привлечь их внимание, и изогнул губы в злобной ухмылке.

– Вон! – приказал он.

– Пойдем отсюда, – пробормотал Гаспер.

И они бросились бежать, как малые дети.

Джимбо вошел в таверну и достал трубку из торбы. На удивление, угли еще тлели, и он смог зажечь свечу.

– Неудивительно, что все разгромлено и засрано, – заметил он. – Вообще-то, дела обстоят даже слишком хорошо, если учесть, что это место посещают такие придурки. – Он причесался пальцами, откинув каштановую шевелюру назад, и собрал ее в низкий пучок. – Что ж, веселье закончилось. Кто придет меня донимать – взгрею, – постановил он.

Он быстро огляделся, задумавшись. Затем снова вышел наружу.

Сел на ступеньки и закурил трубку, наблюдая, как три увальня бегут по долине за своими лошадьми, перепуганные. Джимбо не сомневался, что они больше не осмелятся его беспокоить.

* * *

Настали спокойные дни.

Бурные шторма и грозы покинули деревню, переместившись в другие места; над утесами царило ясное чистое небо, оживленное несколькими кучевыми облаками, танцующими в ритме бриза. Пастбища и долина казались полными жизни; если приглядеться, можно было заметить то мелькающие хвосты белок, то стремительные прыжки кроликов, выскакивающих из нор, чтобы полакомиться нежной травкой.

Джимбо проводил больше времени в море, чем на суше. Он обосновался в хижине – вероятно, бывшем убежище рыбаков, – которую нашел в нескольких метрах от ступеней, соединявших деревню с берегом. Состояние постройки было на удивление хорошим. Починить дверь, прочистить дымоход, соорудить навес на дождливые дни, залатать дыры в крыше и заменить несколько плиток заняло у него каких-то пару часов поутру. Он соорудил кровать из шерстяных покрывал и мягких тряпок, найденных кое-где в домиках наверху, сколотил чертежный стол из досок и соорудил простой шкаф для своих пожитков.

Из длинных палок, обточенных водой и течениями, которые ежедневно прибивало к берегу, он вырезал гарпуны для охоты. Большую часть времени он проводил в воде: исследовал свою новую территорию, изучал местную живность, населяющую бухту, и протяженность подводных пещер, собирал водоросли, чтобы изучить свойства, заново знакомился с соленым языком прибоя.

Когда у него урчало в животе и он вспоминал, что нужно питаться, чтобы не ослабеть, он ловил приглянувшуюся добычу и, связав ее в сети собственного изобретения, относил в хижину. Готовил он очень просто, нанизывая рыбу на железные прутья, найденные в той же хижине, и поджаривая на огне. Если чувствовал прилив творчества или желание чего-то экзотического, приправлял ее крупной солью, копченной на углях, или варил на водорослях, чтобы усилить вкус, но не более того.

Ночи он посвящал рисованию на бумаге или дереве, а также завершению некоторых деталей дракона, которого сам себе вытатуировал на руке, или началу новых линий на других частях тела. Он часто засыпал, положив голову на прикроватный столик, поэтому просыпался с одеревеневшей шеей и затекшими суставами, но ему было все равно. Он бросался в море через несколько минут после того, как открывал глаза.

Джимбо провел несколько дней расслабленно и без какого-либо предустановленного порядка, делая в любой момент то, что ему хотелось. Он жил без помпезности и бесполезных сложностей, с первобытной простотой, которая помогла ему восстановить связь с самой сущностью своей природы, которая столько лет подавлялась. Он ни с кем не общался, не пытался думать о том, как устроить будущее или как наладить жизнь, и не помнил, когда в последний раз был так счастлив.

* * *

Стоял теплый вечер, и небо сияло оранжевыми и розовыми красками. Желудок был полон, волосы высохли, и Джимбо захотелось подняться наверх. Ему хотелось размять ноги, и он знал, что вид сверху будет прекрасным.

Транс, в который он погрузился в последние несколько дней, не выпускал его из моря, и он полностью отрешился от забот и любых мыслей, не связанных с водой. Однако, поднимаясь, он вспомнил свою стычку с тремя знатными братьями. Он не стал ходить вокруг да около и пытаться списать произошедшее на ветер или плохое состояние таверны, как обычно делают те, кто боится потустороннего.

Он был уверен, что падение люстры и удушающие движения цепи, соединявшей ее с потолком, не имели ничего общего со спонтанными совпадениями или удачным стечением обстоятельств.

В этой таверне что-то было.

«Или кто-то», – подумал он, пожимая плечами.

В отличие от Пам, он никогда не проявлял особого интереса к суевериям, аурам, призракам и спиритическим сеансам. Эти темы были ему достаточно безразличны, и он предпочитал посвящать свои часы другим вещам. Однако жизненный опыт научил его не позволять скептицизму брать верх.

Еще одним их различием была терпимость к страху. Пам была отважной, но также по натуре подозрительной и пугливой; ее восхищение оккультным было сопоставимо со страхом перед ним. Джимбо, напротив, казалось, ничего не боялся. Конечно, его пульс заметно учащался не раз при угрожающих взглядах громил из Улья, его прошибало холодным потом во время облав королевской гвардии, но он