Тыквенный латте для неприкаянных душ - Карла Торрентс

* * *

Она провела ночь без сна, погруженная в задачу: обойти сверху донизу свое скромное гнездо, чтобы отобрать вещи, которые отправятся с ней в путешествие к неизвестному. Она делала все в темноте, чтобы не вызвать подозрений у гвардейцев, частенько наведывавшихся в ее дом, и полагалась лишь на лунный свет и слабое мерцание звезд.

Она стряхнула пыль с одной из первых вещей, добытых без оплаты: большой кожаной переметной сумы с несколькими отделениями и позолоченными пряжками, которой никогда прежде не пользовалась. Нащупала комок в одном из потайных карманов, но проигнорировала его. «Откроешь, когда будешь снаружи, времени в обрез».

Она начала наполнять сумку тем, что считала необходимым или слишком ценным, чтобы бросить. Первым делом в нее отправилась коробка с инструментами для гадания, но вскоре она ее снова вытащила.

«Сначала положи травы и оберни Сундучок курениями, для защиты».

Затем последовали сборник рецептов, перья для письма, чернила, баночки с собственноручно приготовленными смесями специй, смена белья на шесть дней, теплая одежда, нож, горсть орехов, горсть фундука и две горсти миндаля, яблоки, бутылка молока с медом и корицей, пара башмаков, мыло для мытья и для стирки, тряпицы для месячных, краски для волос и средства для красоты и ночного ухода.

Роясь в кровати, Пам нашла свое детское одеяльце, с именем, данным ей при рождении – Памьелина Норон, аккуратно вышитое между двумя очаровательными желтенькими цыплятами с розовыми бантиками. Она тщательно сложила его, пригладив кружевные края, и уложила к остальным пожиткам.

Накинула плащ, подтянула ремни, превратила ноги в оленьи и обмотала копыта тряпочками с сухой травой, которые позволяли ей бесшумно скакать по черепице, не будя город. Посвятила несколько минут прощанию с гнездом.

Широко открыла рот, вдохнула полной грудью, чтобы набраться храбрости, и выдохнула, сложив губы сердечком, чтобы изгнать сомнения.

Крадучись она выскользнула через круглое окно своей спальни, то самое, через которое кошка со второго этажа так часто забиралась, чтобы устроиться у ее ног. Она бесшумно скользила в тенях, обходя посты гвардейцев, и, достигнув достаточно высокой точки, чтобы оценить осуществимость своей затеи, сосредоточилась на цели.

Ферма молочника находилась примерно в шести улицах, напротив площади с бронзовыми статуэтками. Она быстро прыгнула и, приблизившись, начала спуск на твердую землю. Очертания зданий предлагали временные укрытия, а кучи вчерашнего мусора, еще не убранные, не мешали, а, скорее, отвлекали внимание посторонних, помогая фавне оставаться незамеченной.

Сонная команда работников слонялась туда-сюда, перетаскивая бутылки и металлические бидоны со свежим молоком, зевая и невнятно бормоча. Словно ящерица, Пам проползла по полу, устланному соломой и пылью, пока не оказалась под одной из уже загруженных для отправки повозок.

«Отлично, – поздравила она себя, – получилось».

– Сколько сегодня на выезд? – спросил один работник.

– Первые пять, – ответил другой. – Остальные семь остаются в городе: две во дворец, три для оптовых поставок и две для продажи на городском рынке. Не забудь, дворцовые помечены синими лентами, чтоб ни капли коровьего молока туда не попало, только овечье, ясно?

– Ясно.

Девушка удостоверилась, что выбрала нужную повозку, и принялась привязывать себя к длинным доскам, составлявшим повозку, с помощью ремней, пытаясь найти более-менее удобную и безопасную позу. «Провисишь тут изрядное время, так что лучше бы устроиться с комфортом».

– Выезжаем через пять минут! – объявила какая-то женщина. – Убедитесь, что товар в каждой повозке правильный! Ни единой ошибки!

– Так точно! – отозвался кто-то.

Пам вцепилась обеими руками в источенный молью брус и стала ждать. Когда лошади тронулись и задуманное стало реальностью, ее парализовало. Она почувствовала, как мускулы и мысли каменеют, но, поняв, что пережевывание ситуации принесет лишь новые сомнения, нервы и, вероятно, приступ удушья, она решила вызвать в себе спокойствие. И лучшего способа, чем мысленно составлять меню для собственной таверны, ей в голову не пришло.

«Придется придумать ей хорошее название, но сначала нужно увидеть ее воочию. Я буду подавать завтраки, обеды и ужины, сладкие и соленые блюда, а также холодные и горячие напитки». Она закрыла глаза и представила грубый стол, который начала заполнять своими творениями.

«Грибная тортилья с сыром и луком-пореем, ореховый хлеб на оливковом масле с розмарином вприкуску со взбитым сливочным маслом, дикая дорадо, запеченная с розмарином на подушке из картофеля и лука, похлебки из котла с сезонными овощами, тонкие каннеллони, горячие бутерброды с маринованными начинками…».

У нее потекли слюнки.

«Ах, чудесно. А десерты… десерты соблазнят кого угодно».

«Ванильные рулетики с черникой, с корицей и яблоком и глазурью из карамели и рома, нежные лимонно-миндальные пирожные, тарталетки с лесными ягодами, медовые коврижки, нежные бисквиты… И конечно же, облачные оладушки! Все без ума от моих облачных оладушек!»

«А из напитков будет бесчисленное множество сортов чая и кофе, многие – с ароматными специями, и густой шоколад, что согреет стылый желудок, а еще травяные вина, жженое пиво, сливочное пиво, и я буду готовить свою собственную медовуху».

Пам оправилась от своего смятения с поразительной скоростью, заместив страхи и неуверенность десятками и десятками рецептов, приходивших на ум с каждым метром движения повозки. Она даже не заметила грохота распахивающихся ворот городской стены, не услышала дребезжания бутылок, сталкивающихся при наборе скорости. Когда она наконец решила прервать свои кулинарные фантазии, чтобы вернуться к ним позже, и осмотреться вокруг, уже настал момент спрыгнуть и отправиться в путешествие по миру.

II. Где являются сны

8. Воссоединение

– Я знал! – ликовал он. – Я знал!

Он плыл без остановки три долгих дня, позволяя себе лишь короткие передышки, чтобы поспать на холодных пляжах, завернувшись в одеяло, или изредка что-нибудь проглотить. Он пересчитал ступеньки на утесе, пока спешно взбирался по ним: «сто четырнадцать, сто пятнадцать, сто шестнадцать», – и, оказавшись наверху, не почувствовал ни капли усталости.

– Сто семнадцать!

Джимбо позволил себе восхититься плодородными равнинами великой долины, раскинувшейся перед его глазами, густыми лесами, видневшимися вдали, диким приветствием ветра и далекими песнями животных. Он сравнил все это с дырой, в которой провел всю свою жизнь, и принялся смеяться как сумасшедший, не в силах оторвать восхищенного взгляда от пейзажа, погруженного в яркие цвета природы – зеленые, серые, коричневые.

Деревня предстала перед ним именно такой, какой он так часто ее представлял, и, несмотря на разруху, по ее сути и местоположению можно было угадать великолепное творение, которым она когда-то была.

Домики (или то, что от них осталось), выстроенные в два параллельных ряда по краям утеса, стояли на фундаменте