Имперский Детектив Крайонов. Том IV - Арон Родович

Я молчал, слушал и привыкал к новому ощущению. Голос Чешира в голове — полноценный поток мыслей с характером, мнением и требованиями, вместо привычных обрывков и вспышек. Это было… много. И это меняло всё.

Яков остался внизу — проверить бойлерную, как он сказал, и я подозревал, что он просто дал мне время побыть одному.

Женя вышел на крыльцо вместе со мной. Солнце уже сместилось, тени от деревьев лежали длиннее, и свет стал теплее — предвечерний, густой, тот, от которого всё вокруг выглядит лучше, чем есть. Воздух после подвала ударил в лёгкие — тёплый, живой, с запахом нагретой травы и смолы. Я вдохнул глубоко, и напряжение в плечах, которое я нёс с момента спуска, чуть отпустило.

— Ром, я думаю мне пора оставить тебя одного, тут слишком много личного, — сказал он, доставая ключи. — И я серьёзно. Это место — состояние. И если тут ещё и тайные комнаты за шкафами, и кольца в стенах, и дворецкие из ниоткуда… — он замолчал, подбирая формулировку. — Короче. Будь осторожен. И позвони как решишь ехать в город.

— Позвоню.

Он хлопнул меня по плечу — коротко, крепко, — сел в восьмёрку и завёл мотор. Машина кашлянула, чихнула, ожила. Чешир, стоявший на крыльце, проводил её взглядом, и мысль долетела ироничная:

«Ушёл. Громкий друг с громкой машиной. Теперь тихо. Хорошо.»

Восьмёрка проехала по каменной дороге, мелькнула за деревьями и исчезла. Тишина сомкнулась вокруг — плотная, лесная, живая, с жужжанием пчёл и далёким стуком дятла.

Я стоял на крыльце своего дома. Своего. Слово до сих пор не укладывалось.

Вернулся в кабинет. Сел за стол — в отцовское кресло, которое приняло меня мягко, привычно. Кожа под спиной тёплая, продавленная годами, и от неё поднимался запах — старая кожа, воск, и что-то неуловимо человеческое, въевшееся в материал. От этого запаха по телу прошла дрожь — кресло помнило другое тело. Шире в плечах? Тяжелее? Рука потянулась к подлокотнику, нащупала вмятину — небольшую, от локтя, вдавленную за годы. Чужой локоть, чужая привычка. Моя — теперь.

Стук. Тихий, деликатный — костяшками, в косяк двери. Яков.

— Молодой господин. Могу предложить кофе?

Я поднял голову. Кофе. Слово ударило в правильное место — в то, где жили привычки и маленькие радости, якоря, за которые я цеплялся в любой ситуации.

— Кофе есть?

— Минимальный набор я поддерживал, молодой господин. Кофе, чай, печенье. — Пауза. — Сахар. Молоко — к сожалению, только сухое. Свежие продукты закончились три дня назад. Я не знал точной даты вашего прибытия.

— Кофе. Чёрный. Без сахара.

Яков кивнул и исчез — беззвучно, как тень. Я даже не услышал его шагов на лестнице. Бесшумный дед. Бесшумный, кряхтящий понарошку, дед с повадками бойца и привычкой менять лампочки в перчатках.

«Мне тоже. Молока. Тёплого. В блюдечке. С паштетом.»

— Паштет придётся подождать, — сказал я вслух.

«Всегда „подождать“. Всегда „потом“. История моей жизни.»

Через пять минут Яков вернулся. Поднос — маленький, деревянный, лакированный. На нём — чашка, кофейник, блюдце с печеньем и отдельное блюдечко с молоком. Чешир мгновенно оказался на столе и ткнулся носом в молоко, даже не посмотрев на Якова. Манеры.

Кофе оказался хорошим. По-настоящему хорошим — зерновой, свежемолотый, с горчинкой и плотным телом. От первого глотка тепло пошло вниз, в грудь, и привычное ощущение «всё под контролем» вернулось. Кофе-пауза. Сброс напряжения. Маленькая награда.

— Яков, — сказал я, отпивая второй глоток. — Садитесь.

Он остановился. Что-то мелькнуло в его глазах — удивление? сопротивление? — и ушло.

— Молодой господин, я предпочитаю стоять.

— Садитесь, — повторил я. — Мне неудобно разговаривать с человеком, который стоит надо мной по стойке «смирно». Пожалуйста.

Он сел. На край стула, прямой как палка, руки на коленях. Но — сел.

— Расскажите мне про дом, — сказал я. — Что нужно, чтобы он работал. Люди, деньги, задачи. Я хочу здесь жить.

Последние три слова повисли в воздухе. Яков посмотрел на меня — долго, внимательно, и в его выцветших глазах что-то загорелось. Искра, которую он быстро спрятал, но я успел увидеть.

— Дом рассчитан на обслуживание полным штатом, молодой господин. Минимум — четыре человека. Повар, горничная, садовник, и я. Оптимально — шесть-семь, если учитывать территорию и конюшню.

— Конюшня?

— Она в хозяйственных постройках. Сейчас пустует, но строение в приемлемом состоянии. Ваш батюшка держал двух лошадей.

Лошади. Конюшня. Повар. Горничная. Садовник. Я три месяца назад считал каждую тысячу, а теперь обсуждал штатное расписание поместья.

— Повара, — сказал я. — Вы сможете их вернуть?

— Да, молодой господин. Двое из прежнего состава готовы вернуться к службе. Мария Петровна — основной повар, работала при вашем батюшке семнадцать лет. Её помощница, Даша, — десять лет. Они живут в посёлке, в четырнадцати километрах отсюда.

— Что для этого нужно?

— Небольшая сумма на закупку продуктов. Жалованье. Транспорт или проживание, если молодой господин решит восстановить флигель для прислуги. — Он помолчал. — Если позволите, я могу подготовить перечень расходов к завтрашнему вечеру. С суммами.

— Подготовьте. — Я отпил ещё кофе. — И ещё, Яков. Перестаньте говорить «молодой господин» через каждые три слова. Звучит как заевшая пластинка.

Яков моргнул. Обработал.

— Как прикажете к вам обращаться?

— «Господин Крайонов» для официальных случаев. «Роман Аристархович» для рабочих. «Рома» — если дом горит и некогда выговаривать.

Тень улыбки. Мелкая, мгновенная, в уголке рта — и ушла.

— Понял, Роман Аристархович.

Чешир поднял морду от молока. Усы мокрые, глаза довольные. Мысль пришла сытая и снисходительная:

«Молоко приемлемое. Старик — полезный. Оставим.»

Оставим. Кот одобрил.

Яков встал, забрал поднос (блюдечко Чешира — вылизанное до блеска — тоже), кивнул и вышел. Шаги — снова бесшумные. Дверь закрылась без звука.

Кабинет ждал.

«Не всё исчезает.»

Я стоял посреди комнаты и смотрел на предметы. Стол. Бумаги. Перо. Чернильница. Глобус. Сейф. Книжные шкафы.

И ручка. Синяя, шариковая, за тридцать рублей. Лежала рядом с пером, как пришелец из другого века.

Подошёл к столу. Взял ручку — привычно, за корпус, пальцами обхватил середину.

Пластик гладкий, тёплый от комнатного воздуха — глухо, ни следа. Пальцы ощутили только гладкость и тепло, и внутри привычно разлилась та пустота, которая приходит, когда дар не цепляет ничего. Как протянуть руку в темноту и не нащупать стену. Массовое производство, сотни рук, тысячи прикосновений — всё размывается в белый шум.

Повертел в пальцах. Колпачок — синий, с зажимом. Потянул, снял. И коснулся верхней части колпачка — там, где пластик чуть шершавый, где его обычно не трогают.

Через пальцы прошёл удар — тихий, глубокий, прямо в грудную клетку. Мир на секунду поплыл,