Имперский Детектив Крайонов. Том IV - Арон Родович
Я эту модель знал, и от узнавания по позвоночнику прошла неприятная волна — как бывает, когда встречаешь знакомое лицо в месте, где его быть не должно.
Месяц назад лазил по сайтам, искал кофемашину. Алгоритм, как обычно, решил, что мне нужно ещё восемнадцать вещей, которые я не искал, и подсунул рекламу: «Топовый монитор прошлого года, скидка тридцать процентов. Антибликовое покрытие, матрица не выгорает, цветопередача профессионального уровня». Красная полоска — фирменный знак серии. Я ещё подумал: красиво, но мне не по карману. И запомнил.
Этот монитор стоял здесь. В тайной комнате. В доме, куда якобы десять лет никто не заходил.
Яков. Яков сказал: «В кабинет не входил». Про тайную комнату — молчал. Его никто не спрашивал. И стол без пыли. И свежий монитор. Кто-то бывал здесь. Регулярно. Обновлял оборудование, протирал стол, следил за системой.
Значит, весь этот квест с ручкой, книгой и шкафом был тестом. Отец выстроил систему, в которой я мог пройти мимо. Жить в доме, пользоваться кабинетом и никогда не узнать. Либо достаточно внимательный, одарённый, упрямый, чтобы найти, либо нет. И если нет, значит, знать не нужно.
Под мониторами я разглядел панель управления с кнопками, тумблерами и разъёмами, от которой кабели уходили в стену. Система наблюдения. Профессиональная. И тут меня пробило: камеры. По всему дому камеры. Я прошёл от ворот до этой комнаты и не заметил ни одной. Ни объектива, ни провода, ни характерного блика. Я — человек, который в прошлой жизни сам монтировал такие системы, знал, где прячут объективы и как маскируют кабели. И прошёл мимо. Профессионал, который не заметил камеры в собственном доме. От этого по спине прокатился холод.
Чешир вошёл следом. Осторожно, лапа за лапой, хвост низко. Через связь — густая тревога.
«Стол — живой. Магия в дереве, старая, впитавшаяся. Хрен сломаешь, даже если захочешь.»
— В смысле?
«В прямом. Пропитан. Как именно — понятия не имею, я кот, я в этом не разбираюсь. Но фонит так, что усы дрожат. Ты трогать собираешься или будешь стоять столбом до утра?»
— Ты прям торопишь.
«Я прям голодный. Чем быстрее ты закончишь щупать мебель, тем быстрее мы уйдем отсюда, и ты меня накормишь. Причинно-следственная связь. Пользуйся.»
Подошёл к столу и замер на секунду, взвешивая, дар, который до сегодняшнего дня считывал эмоции с дверных ручек и бумажных папок, сейчас стоял перед чем-то на порядок мощнее, и я понятия не имел, как мой мозг это переживёт. Но от чего-то в жизни бегать нельзя. Если есть дверь, то в неё нужно войти. Положил обе ладони на столешницу.
Мир рухнул, и я рухнул вместе с ним, ноги подкосились, пальцы впились в дерево, удерживая тело, а перед глазами всё смешалось в калейдоскоп чужих образов.
Звук, свет, голоса, запахи, ощущение чужого тела. Колени подкосились, пальцы впились в дерево, удержали. В глазах потемнело, потом прояснилось.
Флэшбек. Первый в моей жизни — полный, объёмный, как нырок в чужую память.
Эта комната, но живая, свет ярче, воздух теплее, мониторы горят, на экранах картинки с камер — двор, аллея, ворота, холл. Всё работает.
Мужчина стоит у стола, спиной ко мне. Широкие плечи, тёмные волосы с лёгкой проседью на висках, рубашка закатана до локтей, руки на столешнице — крупные, сильные, с кольцом на пальце, которое сейчас я чувствую на своей руке.
Отец. Слово пришло раньше мысли, раньше анализа, откуда-то из глубины, где логика ещё не работает, а тело уже знает.
Он повернулся, и я увидел лицо, и от увиденного у меня перехватило дыхание, потому что на меня смотрело моё собственное отражение, постаревшее на двадцать лет.
Моё лицо, только старше. Сорок с небольшим, может, сорок пять. Те же скулы, та же линия челюсти, те же карие глаза с прищуром, который я видел в зеркале каждое утро. Морщины у глаз мелкие, складка между бровей от привычки хмуриться. Крепкий мужик в расцвете, без намёка на старость, на болезнь, на «утонул в долгах и выбрал выход». Человек, который выглядел так, будто собирался жить ещё пятьдесят лет.
Внутри сжалось — больно, коротко, в солнечном сплетении. Я смотрел на человека, которого не помнил, и видел в нём себя.
Эмоции пришли потоком, чужие, его, впитанные деревом и хранившиеся десять лет. Усталость, глубокая, въевшаяся в кости. Решимость, холодная, как лёд на дне реки. Горечь, привычная. И любовь, сильная, направленная, болезненная, от которой у меня перехватило дыхание.
У двери я заметил Якова, он стоял чуть сбоку, прислонившись плечом к каменному косяку, и держался так, как держатся люди, привыкшие ждать часами, расслабленно снаружи, собранно внутри.
И тут я чуть не вышел из флэшбека.
Яков выглядел почти так же, как наверху. Те же черты, та же выправка. Но моложе, и не на десять лет, как следовало бы. На пять, может. Мужчина из тех, у кого возраст стоит на одной отметке десятилетиями — морщины, мудрость в глазах, сухое жилистое тело, но ему с равным успехом могло быть тридцать пять, пятьдесят или шестьдесят. Чуть старше отца, ненамного.
А сейчас, наверху, Яков выглядел на все семьдесят с хвостом. Кряхтел, сгибался, лицо осунулось, кожа обвисла, взгляд потух. Словно за десять лет прожил двадцать. Или словно натянул на себя чужой возраст, как маскировочную сетку.
Странно. Очень странно. Я это запомнил это отдельно, поместил ту часть головы, где складываю вещи, которые пока не имеют объяснения.
— Яков, — сказал отец, и голос у него оказался низким, густым. — Ты знаешь больше, чем рассказываешь.
— Да. — Одно слово. Без оправданий.
— Я не прошу рассказать. У тебя свои причины. — Отец потёр переносицу, я узнал жест, мой жест. — Одно. Позаботься о моём сыне. Когда он вернётся, а он вернётся, пусть род Крайоновых восстанет.
— Я позабочусь. Даю слово.
Отец кивнул. Положил ладонь на столешницу и заговорил тише:
— Рома. Если ты это слышишь, ты добрался до сердца дома. Кольцо на тебе, дар работает. Слушай.
Пауза. Я чувствовал его усилие, он подбирал слова.
— Всё, что ты видишь в Империи, не то, чем кажется. Под поверхностью войны. Тихие, невидимые. Войны между родами, которые идут столетиями. Ни на день не прекращались.
Голос отца стал жёстче, и я почувствовал, как от этой жёсткости у меня самого свело челюсти, эмпатия дара работала в обе стороны, затягивая в чужие эмоции, как в
