Рассказы 13. Дорога в никуда - Ирина Родионова

Что это сыщик, Лихо не сомневался. Он отлично рассмотрел чистые, ухоженные пальцы, так нелепо торчащие из рваных рукавиц; светлую кожу лица, совершенно чуждую людям его образа жизни; ровные, белые зубы… Вот эти зубы его особенно взбесили.

«Ишь, лыбится! – Лихо даже в жар кинуло от ненависти. – Зубы, что в кордебалете Любы! Все как на подбор… Сейчас бы жахнуть по ним, да с разворота, да со словечком, чтоб враз вон вылетели! Совсем нас в их ведомстве за дураков держат!»

Лихо загреб ладонью снег, провел по лицу и сплюнул.

«Могли и более подходящую фигуру прислать, а не эту "девицу" ряженую! Вон, Трофим, даром что "ваше благородие". А одень в штаны рваные да в рубаху грязную, ни за что от нашего брата не отличишь. Морда в рытвинах, зубы кривые, а кожа – что доска нетесаная, грубая и шершавая. Сразу видно, свой человек!»

Однако «шпик» сделал то, отчего Лихо опешил. Он еще раз наклонился к его ушанке, выбрал несколько увесистых медных монет и опустил в карман своего потрепанного пальто.

– Ты меня прости, ладно? Мне очень надо… – «Шпик» смущенно потоптался на месте, махнул на прощанье и пошел прочь.

Лихо оцепенел.

«Чокнутый… Точно, чокнутый! – Пройдоха зыркнул по сторонам и спрятал серебро в потайной карман фуфайки. – Видали таких, знаем! Нацепят рвань какую и давай юродствовать! То собакой лают, то деньги клянчат!»

Лихо покосился вслед незнакомцу. Тот шел быстро, размашисто, смешной в коротком, не по размеру, пальто и в столь же куцых штанах. Карманы его макинтоша топорщились, и острый слух Лихо различил, как звенят в них двугривенные и полтинники… Впрочем, может, и не было никакого звона, а была лишь фантазия старого жулика Лихо, но тело его напряглось, а мысли о легкой добыче завладели умом.

«Звенит, дурак, что монастырь по пятницам! – Лихо с ленцой перекрестился. – Так, голубчик, далеко не уйдешь… В ближайшей подворотне обдерут, словно липку. Хорошо, если просто карман подрежут, а то могут и ножичком пощекотать, чтоб не дергался!»

О предмете своих размышлений Лихо знал не понаслышке. Раньше он и сам «карася» щипал. Редко, но бывало. Больше для куража, конечно, чем ради наживы. Денег ему с основного промысла хватало. А вот крутость почувствовать хотелось. Теперь же Лихо был немолод, давно не промышлял подобным образом, однако что-то в нем всколыхнулось. Что-то дикое, бодрящее… Сладкое!

Чудак тем временем почти скрылся из вида. Лихо собрался двинуться следом, но снова засомневался: «А если не чокнутый? Если все-таки шпик? Догадался, что я его раскусил и дураком прикинулся? Так можно и последнего здоровья лишиться!»

Лихо все еще сидел на месте, когда появился Трофим. Пристав выкатился из сумрака большим черным камнем, луноликий и могучий, и остановился напротив попрошайки. Лихо покрутил головой, как бы прислушиваясь, а затем расцвел слащавой улыбкой.

– Да не сам ли Трофим Кузьмич к нам пожаловал?!

– Уж не по шагам ли узнал? – ласково откликнулся пристав, и Лихо почувствовал неладное. Настолько неладное, что даже сердце защемило.

– И по шагам, Трофим Кузьмич, и по одеколону вашему, и по дыму папиросному. Столько лет эти ароматы нюхаю да шаги слушаю, мне ли не узнать!

Пристав хмыкнул.

– По одеколону, говоришь… – Он ехидно скривил толстые губы. – Ну-ну.

Трофим затянулся и выпустил дым в сторону Лихо.

– Видал?

Лихо вздрогнул. Он понял все сразу, без лишних слов, будто спокойный тон пристава, как скальпель, отсек ненужное.

– Видал, – ответил Лихо и выпрямил спину. – Как не увидать, если недавно здесь стоял?

Трофим протянул портсигар и уже с уважением добавил:

– И что скажешь?

Лихо пожал плечами:

– Сам не пойму. Думал, вам, Трофим Кузьмич, больше известно, раз его до сих пор не турнули.

– Не турнул… – задумчиво протянул пристав. – Надо было, а не турнул. Уже и за шкирку взял, чтобы в околоток отвести, а он как залепечет, будто дитя малое: «Не гоните, дядечка, мне очень надо…». Я и отпустил. К тому же видно, что ряженый… Вот и засомневался. Место здесь непростое, сам знаешь… Вдруг охранка выставила или сыскной отдел для наблюдения. Тронешь, а потом вон вышибут. Что, скажут, ты за пристав, если жулика от агента отличить не можешь?

Лихо с пониманием кивнул.

* * *

Место действительно было необычное. Еще с тех времен, как числилась площадь центром города, селился в этих краях народ богатый да к должностям приставленный. И такому шлынде, как Лихо, находиться в подобном месте никак не полагалось. Но это на первый, неискушенный взгляд. Если же по-иному посмотреть, то выходил он личностью в высшей степени полезной и на своем месте сидящей. Ведь как говаривала «матушка» Лихо: «На то Бог и создал нищих, чтобы рай не пустовал да черт не унывал».

Присказку эту она часто повторяла. Поэтому стал Лихо со временем мнить себя чуть ли не ключевой фигурой мироустройства. Да и как иначе?! Ведь одним он грех с души снимать помогал, другим хорошую прибавку к жалованью приносил. А так как являлся Лихо лицом благонадежным, годами проверенным, то никто его с площади не гнал, а даже оберегал. От бродяг залетных да полицейских чинов малосведущих.

Место же это Лихо по наследству досталось. Тетка Арина, которая его в полусознательном состоянии нашла и выходила, с девичества здесь промышляла. Она и найденыша с собой брать стала, стоило ему чуть оклематься. Ноги спеленает, на доску с колесами посадит, в глаза сок белладонны закапает – и на площадь. Он туда-сюда по мостовой елозит, привыкает, а мамка старается, христарадничает. Так всем премудростям профессии и научила.

Своих же детей Арина не нажила. В молодости послал ей Бог ребеночка, так того на паперти Казанского собора задавили. С тех пор возле церквей она не побиралась.

Лихо же Арина на пустыре нашла. Полезла за бурьян нужду справить и приметила. Сидел ее сокол на земле, глазами на свет белый лупал и ерунду молол. Документов у находки не было, зато было тело крепкое, а лицо честное. Вот из-за этой физиономии Арина юношу и приютила. Человеку с таким фасадом чаще подают, это она точно знала. А документы Арина сынку справила. Были у нее связи. И дом был.

Не хоромы, конечно, – так, мазанка неприметная, что еще с петровских времен чудом сохранилась. Пряталась она за кустами ракитника неподалеку от площади и была столь мала и убога, что больше походила на конуру, чем на жилище человеческое. Однако Арина дом свой