Рассказы 13. Дорога в никуда - Ирина Родионова
Бродяга был здесь. Он сидел за столом и неторопливо клал деньги в небольшой ящик. Свет, похожий на пламя газового рожка, обрисовывал слегка сгорбленную фигуру и был достаточно ярок, чтобы позволить Лихо рассмотреть каждое движение. Лихо не совсем понимал, что является источником света, но особенно не задавался этим вопросом. Его подбородок дрожал от возбуждения. Лихо чувствовал себя бесом, который загнал в ловушку херувима.
Чарующее чувство власти пьянило его. Лихо пришлось приложить немало усилий, чтобы не напасть сию же минуту. Он решил сделать это чуть позже, когда дурачок опустит последнюю монету, когда его глупые глаза будут светиться удовлетворением и счастьем. Именно тогда вино Лихо окончательно созреет. И он напоит им жертву до смерти…
На столе перед бродягой осталось четыре монеты. Лихо вынул из кармана кастет. Неожиданно он вспомнил про очки. Плут так к ним привык, что не замечал те неудобства, которые приносили затемненные стекла. Лихо приловчился смотреть на мир через верхнюю оправу атрибута своей профессии и делал это совершенно непринужденно. Но сейчас острое желание избавиться от них завладело им. Лихо протянул к очкам руку, однако проволочные дужки запутались в волосах, и тогда плут сорвал их, ломая оправу и морщась от боли.
Одна монета… Душегуб уже не таился. Половица под его ногами резко вскрикнула. Быстрым и шумным движением Лихо бросил тело вплотную к жертве. В тот же миг яркая вспышка озарила комнату, и последнее, что увидел Лихо, был летящий навстречу пол.
Лизка
Лизка усмехнулась. Затем отломила от крыши сосульку и разломала на мелкие кусочки. Она так увлеклась представлением, что не заметила, как предыдущий обломок льда превратился в крошечный леденец, и девчонка проглотила его, чтобы освободить место для новой порции холода. К этому времени основные «артисты» уже разбежались, но финал еще не наступил. И Лизка ждала его с нетерпением.
Ее томление не было долгим. Дылда сделал шаг к забору, сунул руку в карман и замер. Он с недоумением посмотрел на пальцы, которые выскочили из прорезанной в штанах дыры, покрутился на месте, ошарашенно посмотрел по сторонам и, понурив голову, скрылся в проломе. Представление закончилось.
Лизка от души рассмеялась. Она немного попрыгала, напевая скабрезную песенку, затем задумалась, подтянула штаны и перебежала на другую сторону улицы. Точно еще не решив, чего хочет, Лизка нырнула в прореху в заборе, скачками добралась до входа в заброшенную лачугу и прислушалась. В доме было тихо. Тогда она села на ступеньки и засвистела.
Свистела Лизка в двух случаях: когда хотела позлить сестер и когда некая мысль не давала ей покоя. Сестер рядом не было, зато вспыхнувший неподалеку скандал искрил и пылал такой отчаянной злобой, что с легкостью душил все издаваемые в округе звуки. И это было ей на руку. Потому что свистела Лизка громко. Ведь то, что она увидела, было до невозможности странно. И это занимало все ее мысли.
Следы. Размашистый мужской шаг. С размером ноги больше среднего. Вот что заставляло Лизку выводить польскую мазурку, венский вальс и безымянную блатную песенку. Ведь пока Лизка скакала до входа в халупу, она все тщательно рассмотрела. Свежие, слегка посеревшие от сырости вмятины вели от развалины к забору и обратно. И все. Других следов поблизости не было. Лизка даже вокруг обежала, чтобы проверить. Всего две цепочки. Из дома. В дом.
И выпавший ночью снег.
Чистый, как новенькая промокашка.
Такие дела…
Сам же дом был безобразен. Многие годы он тихо умирал, и все обходили его стороной, памятуя о жуткой кончине местных обитателей. Было ли то событие на самом деле, либо городская молва сплела очередную басню, но даже кошки чурались выводить здесь котят. Лишь одна Лизка не боялась этого места. Она так обожала сырые и темные потолки, мрачное чрево, похожее на нутро дешевого гробика, что без всякого страха проводила здесь по много часов кряду. А времени у нее было достаточно. Так как слыла Лизка прокаженной. Конечно, никакой заразы у нее не было, а была лишь болезнь сердечная, для нее только и вредная, но тут уж сестры постарались. Так изловчились, что народ с Лизкой лишний раз не якшался. От греха подальше.
Началось же все с того, что пьяный лихач задавил их родителей. Прямо на глазах девочки и задавил. Двуколкой все кости переломал, а после по брусчатке метров сто тащил. После этого стала Лизка в обморок падать и за сердце хвататься. У сестер же девчонку по больницам водить желания не было, а вот в «малинник» пристроить – по душе пришлось. Только там от Лизки быстро открестились.
«Помрет, – сказали, – под клиентом, а нам отбрехивайся? Нет, спасибо!»
А с кем попало Лизка сама не хотела.
«Не буду, – кричала, – дворников да ванек ублажать, хоть что со мной делайте! Полы мыть пойду».
Тут уж сестры взбеленились. То ли сдури, то ли спьяну, а скорее из-за того и другого. Надоумили бабку-повитуху, чтобы та слух пустила, что сама Смерть свила в Лизке гнездо, а в гнезде яйцо, а в яйце темный ангел зреет. А как созреет, так из яйца выйдет да Лизкино сердце сожрет. Если же кто Лизку пожалеет, к тому ангел перейдет, а Лизка выздоровеет. Вот с тех пор народ Лизку и сторонился. От беды подальше.
Сестры же ее из дома не гнали. На людях даже приласкать для вида могли. А за стенами по-черному гнобили. Псу еды больше давали, чем ей. Все ждали, когда околеет.
«От собаки и то больше прока!» – так прямо в лицо и говорили.
Лизка, конечно, сбежать могла, чем так жить. Только она сама бабке поверила. Хоть и не была особо набожной, но решила, что негоже других своей бедой марать. Поэтому последнее время об одном мечтала: до весны дожить, чтобы сразу закопали, а не в морге томили, пока земля оттает.
Ну и поесть вволю, конечно, хотелось.
А еще Лизка ни в рай, ни в ад не верила. А верила, что у каждого на том свете дом будет свой собственный, где человек жить станет с кем душа захочет. Или вообще один. И никто к нему без разрешения на версту не подойдет, не подъедет! А вокруг дома сад замечательный. И время года такое, какое пожелаешь!
Пока же Лизка такой дом на этом свете нашла. Правда, вместо сада бурьян,
