Рассказы 28. Почём мечта поэта? - Артем Гаямов
Маша говорит, что красота, может быть, и не спасет мир, но она может спасти отдельных людей. Кто знает, могла ли красота спасти Палеева? После нашего освобождения из волшебного магазина он остался один на один со своим кривым счастьем. Стоит ли удивляться, что он спился за полгода, пока Маша отращивала крылья?..
А мои крылья атрофировались. За год я не написал ничего. Слова застревали в горле, строчки расползались, и не стучали изнутри в лоб ни образы, ни рифмы. Я остался автором пары книжек. О да, зато каких!..
Первый сборник, сделавший меня лауреатом, оказался лишь трамплином в вечность. А вот книга, выпущенная Сэром, побила все рекорды тиражей, вынесла мое неказистое имя в передовицы журналов, новостных изданий и тематических сайтов. Награды плодились одна за другой, объединения и союзы строились в очередь, предлагая в них вступить. Я не отказывался. Спустя год – я в коллегии судей «Духа Эпохи» как экс-лауреат и заслуженное лицо российской поэзии.
Мне пришлось сменить привычки. Костюм, короткая стрижка, бритый подбородок, поставленный голос. Вижу, как выпрямляют спины поэты-номинанты, когда я прохожу мимо. Да, в зеркале я иногда напоминаю себе свою мать. Мы все изменились.
Кристина – подружка Маши – давно смыла свой боевой раскрас. Сняла дурацкий ошейник, отрастила волосы. Когда-то обыкновенная фанатка, теперь она глядела на Леонида Рудского сияющим взглядом из первого ряда и видела не светило поэзии, а своего жениха.
Сборник сделал меня известным, пусть и не принес Нобелевской. У меня остался опыт и вкус, привитый матерью и тоннами книг. А потерю таланта легко прятать за броней авторитета. Я стал вечным судьей, членом жюри и комитетов, ведущим мастерских и семинаров. Теперь и я открываю дорогу молодым – рука об руку с Сэром. Я сделал выбор между поэзией и человечностью. Шрам от вырванного из груди таланта все еще болит, но меня уже не беспокоит, что я не напишу в жизни больше ни строчки.
Почти не беспокоит.
Анна Бурденко
Танцует Саратонга
1
Казалось, перед его домом собралось всё пуэбло. Не пришли разве что самые древние старухи. Младенцы рыдали на руках у измученных матерей, мужчины стояли, вызывающе скрестив руки на груди. Староста был чуть впереди.
– Ты опять будешь танцевать, – сказал староста. – Больше нам обратиться не к кому.
Из толпы кто-то выкрикнул:
– Если этот толстяк еще может делать свое дело!
Молодые парни загоготали.
Саратонга дождался, когда стихнут последние смешки, и медленно произнес:
– Вы же знаете, что меня изгнали из брухо. Я больше не пляшу.
Староста достал из кармана небольшой предмет и шагнул навстречу Саратонге.
– Пляшешь. И лучше бы тебе вернуться к делу поскорее. Люди измучились без дождей. Земля измучилась. – В заскорузлой ладони старосты лежала фигурка броненосца, выточенная из кости с необыкновенным мастерством. – Ее принес с утра бродячий торговец. Сказал, что это послание для тебя от твоих учителей и ты его поймешь. Я тоже понял.
Саратонга осторожно взял фигурку и впервые открыто обвел взглядом собравшихся людей.
– Брухо пляшут не для людей. Они пляшут для богов. Я свой танец уже станцевал, и он не пришелся богам по нраву. Спросите у своих отцов и матерей, чем закончились для них мои пляски.
– Моя мать была одной из тех, кто чуть не умер по твоей вине, – тихо сказала одна из женщин, за юбку которой цеплялись сразу трое ребятишек. – Не сильно-то она любила говорить о тех днях, но кое-что о твоей магии рассказывала. Танцуй. Кто знает, может, ты все эти годы не только живот растил, но и мудрость.
Обитатели пуэбло медленно разбредались по домам. Саратонга уже было развернулся, чтобы зайти в дом, но спохватился и крикнул в удаляющиеся спины:
– Пришлите мне музыканта! Хорошего музыканта! Без музыки танцору сложно.
2
Присланный музыкант радовался и боялся одновременно. С одной стороны, какое-то время ему не нужно будет поить маис собственным потом, а с другой – брухо мог оказаться пострашнее жары и работы на поле.
– Как тебя зовут? – спросил Саратонга, рассматривая юношу, вцепившегося в видавшую виды куатро – четырехструнную гитару.
– А́дан. Меня так назвали в честь южного ветра, который неизменно дул матери в лицо, когда она носила меня. Отец частенько ворчит, что этим ветром меня и надуло.
Саратонга вздохнул. Видимо, парень был из тех, кто от страха становился болтлив.
– Ну, сыграй мне что-нибудь, сын ветра.
Адан поудобнее взялся за куатро и заиграл. Играл он неплохо, да и мелодию выбрал выигрышную – быструю, веселую, какую всегда и ожидаешь от небольшой гитары. Не хватало только песни – и вот она, деревенская ярмарка во всей красе, с орущими в клетках петухами, мекающими козами и солнечными отсветами на тыквенных боках. Саратонга мысленно представил себе, как он грузно прыгает под эту музыку на рыночной площади, а рядом, сверкая белыми молодыми зубами, играет Адан.
– А больше никого нет? Вроде старый Лино в свое время отлично играл на тепонацтлях.
Юноша явно обиделся.
– Старик даже ложку в руках удержать не может, не говоря уже о барабанных палочках. Да вы прислушайтесь! Оглянуться не успеете, как запляшете! И дождь прольется, и земля заплодоносит!
Ярмарочная мелодия зазвучала с новой силой, но брухо вместо того, чтобы заплясать, принялся чертить в пыли спираль.
Когда староста протянул ему фигурку броненосца, Саратонга испытал давно забытое ощущение – предвкушение танца. Сейчас, когда Адан старательно бил по струнам, этого ощущения не было. Ничто внутри не отзывалось.
Танец вырастает из музыки, зреет в ней. Только каждая музыка дает свой плод.
А может быть, дело вовсе не в музыканте? Может, его собственный дар утек, растворился после долгих лет, пока Саратонга старательно глушил в себе любые проявления танца? Его тело, его собственный музыкальный инструмент, сдалось под натиском запрета. Оно стало слабым, неповоротливым и больным.
Саратонга посмотрел на музыканта. Тот сидел, привалившись спиной к стене дома. По его смуглому лицу лил пот – то ли от палящего солнца, то ли от страха сбиться.
Брухо вынул из пояса крошечного броненосца и осторожно провел пальцем по круглой спинке и острым ушам. А потом, отбросив сомнения, встал в центр начерченной на
