Иллидан: Страж Пандоры - Stonegriffin
Но сначала — ритуал.
День официального посвящения выдался ясным и тёплым. Солнце заливало лес золотистым светом, и даже обычно сумрачные тропы под пологом казались праздничными. Птицы пели громче обычного, как будто сама природа отмечала событие.
Иллидан не разделял общего настроения.
Он стоял у входа в свою хижину, одетый в ритуальные украшения, которые принесла Лала'ти: ожерелье из семян и перьев, браслеты на запястьях и щиколотках, полосы краски на лице — белой и синей, в традиционном узоре клана. Накидка из шкуры палулукана лежала на его плечах, тяжёлая и тёплая.
Он чувствовал себя ряженым. Актёром в чужой пьесе.
— Ты готов?
Ка'нин появился на мосту, ведущем к хижине. Он тоже был одет празднично — как почётный сопровождающий того, кто проходит посвящение. Традиция требовала, чтобы друг детства вёл кандидата к Древу Душ.
— Готов, — ответил Иллидан, хотя это было не совсем правдой.
Они пошли вместе — через деревню, мимо хижин и платформ, мимо десятков на'ви, которые останавливались и смотрели им вслед. Некоторые кивали, некоторые отводили глаза. Дети показывали пальцами и шептались. Иллидан игнорировал всех.
Тропа к главному Древу Душ — не маленькому Нейралини, у которого он практиковал, а настоящему, древнему, чьи корни уходили в глубину земли на сотни метров — вела через самые густые заросли леса. Здесь было темнее, влажнее, и биолюминесценция растений казалась ярче на фоне вечных сумерек.
Впереди, где тропа расширялась, их ждало племя.
Поляна у Древа Душ была священным местом.
Иллидан видел его впервые — в ту ночь, когда произошло «пробуждение», он был у малого Нейралини на окраине территории клана. Это… это было другое.
Дерево возвышалось над поляной, как живая гора. Его ствол, широкий, как башня, уходил вверх и терялся в переплетении ветвей, которые образовывали купол над головой. Тысячи светящихся нитей свисали с ветвей, как занавес из звёздного света, слабо покачиваясь от малейшего движения воздуха. Корни — толстые, узловатые, покрытые мхом и светящимися грибами — расходились от ствола во все стороны, образуя естественный амфитеатр.
И повсюду — на корнях, на камнях, на утрамбованной земле — сидели и стояли на'ви. Всё племя. Сотни лиц, освещённых мягким свечением дерева, сотни пар глаз, устремлённых на него.
Иллидан остановился на краю поляны, позволяя своим чувствам адаптироваться. Он слышал тихий гул — не звук, а скорее вибрацию, которая шла от самого дерева, от земли под ногами, от воздуха вокруг. Пульс Эйвы. Здесь, у её сердца, он был почти осязаемым.
— Иди, — прошептал Ка'нин, слегка подтолкнув его. — Цахик ждёт.
Иллидан пошёл.
Толпа расступалась перед ним, как вода перед носом лодки. Он чувствовал их взгляды — любопытные, настороженные, испуганные. Он слышал шёпот, который стихал при его приближении и возобновлялся за его спиной. Он видел лица: Олоэйктин — суровый, непроницаемый; Ней'тем — напряжённый, избегающий прямого взгляда; Лала'ти — бледная, с влажными глазами; Тсу'мо — со скрещёнными на груди руками и кривой усмешкой.
И Цахик — стоящая у самого ствола дерева, под занавесом светящихся нитей, как жрица у алтаря своего божества.
Он остановился перед ней.
— Тире'тан, сын Ней'тема, — произнесла она ритуальным тоном, и её голос разнёсся над поляной, усиленный какой-то акустической особенностью этого места. — Ты прошёл испытание охотника. Ты доказал свою силу и своё мастерство. Теперь ты должен доказать своё единство с Эйвой — Великой Матерью, которая даёт жизнь всему сущему.
Она указала на одну из светящихся нитей, свисающих с ветвей.
— Соедини свою цвату с Древом Душ. Позволь Эйве увидеть тебя — твоё сердце, твой разум, твою душу. Если она примет тебя — ты станешь частью народа. Если отвергнет…
Она не закончила. Не нужно было.
Иллидан посмотрел на нить. Она светилась мягким, розоватым светом, слабо пульсируя в такт тому гулу, который он ощущал с момента появления на поляне. Кончик нити заканчивался чем-то похожим на его собственную цвату — пучком тонких щупалец, которые шевелились сами по себе, как будто искали контакта.
Он поднял свою цвату и протянул её к нити.
Щупальца соприкоснулись.
Мир взорвался.
Нет — мир не взорвался. Он расширился. Раздвинулся во все стороны одновременно, как будто Иллидан всю жизнь смотрел на реальность через узкую щель, а теперь щель превратилась в распахнутые ворота.
Он почувствовал всё.
Дерево — не как объект, а как живое существо, чьи корни уходили глубоко в землю и переплетались с корнями тысяч других деревьев, образуя сеть, которая охватывала весь континент. Животных — от крошечных насекомых в траве до гигантских существ в далёких горах, каждое со своим сознанием, своими страхами и желаниями. На'ви — сотни разумов вокруг него на поляне, тысячи в других кланах, миллионы воспоминаний тех, кто ушёл, но чьи души остались в сети.
И за всем этим — Она. Эйва.
Не богиня в привычном понимании. Не существо с волей и личностью. Что-то… большее. Океан сознания, в котором каждая капля была отдельной жизнью, но все вместе они образовывали нечто целое, нечто, что думало и чувствовало на уровне, недоступном отдельному разуму.
И этот океан хлынул в него.
Добро пожаловать, — это не было словом, не было мыслью. Это было ощущением — тепла, принятия, приглашения. — Стань частью. Раствори границы. Присоединись.
Голоса предков зашептали вокруг него — не снаружи, а внутри, в самой его голове. Они предлагали воспоминания: детство в лесу, первая охота, любовь, рождение детей, старость, смерть, которая не была концом, а лишь переходом в нечто большее. Они предлагали единство, покой, растворение в вечном потоке жизни.
Присоединись. Отпусти себя. Стань нами.
И Иллидан понял, что это не атака. Не попытка уничтожить его. Это было искреннее, чистое предложение. То, чего жаждал каждый на'ви, к чему они стремились всю жизнь. Слияние с Великой Матерью. Окончательное принятие.
Для него это была смерть.
Всё, чем он был — его воспоминания, его гордость, его ярость, его боль — всё это было отдельным. Всё это было им. Раствориться в этом океане означало потерять всё это, стать каплей, неотличимой от миллиардов других капель.
Он не мог.
Его разум, закалённый тысячелетиями войны и одиночества, сделал то, что делал всегда перед лицом угрозы: сжался, окаменел, превратился в неприступную крепость. Чёрный, колючий алмаз в центре
