Иллидан: Страж Пандоры - Stonegriffin

— Теперь я никогда не смогу сказать ему это, — произнесла Лала'ти, когда снова обрела голос. — Потому что его больше нет. Ты занял его место. Ты, кто бы ты ни был.

Она подняла руку и коснулась его лица — провела пальцами по скуле, по линии челюсти, как делала это в хижине целителей три дня назад. Но теперь в этом жесте было что-то иное. Не поиск знакомого. Прощание.

— Мой сын боялся этого испытания больше всего на свете, — повторила она, и её глаза встретились с его. — Он никогда бы не убил палулукана голыми руками. Он бы убежал. И я бы любила его за это, потому что он остался бы жив.

Пауза. Дождь шумел в листьях.

— Кто ты?

Вопрос, который она уже задавала. Но теперь он звучал иначе — не как обвинение, не как требование. Как последняя попытка понять.

Иллидан смотрел на неё, и где-то глубоко внутри, в том месте, которое он считал давно омертвевшим, что-то отозвалось на её боль. Он не мог дать ей то, чего она хотела. Не мог вернуть ей сына. Не мог притвориться тем, кем не был.

Но он мог дать ей правду. Или хотя бы её часть.

— Я не знаю, кто я теперь. Возможно, твой сын все еще живет во мне, и просто вспомнил свою прошлую жизнь, — сказал он, и его голос был тише, чем обычно. Менее контролируемым. — Я помню… вещи. Имена. Лица. Запахи. Я помню твой голос, поющий колыбельную — песню про рыбу, которая хотела летать и которая в конце нашла море в небе. Я помню, как пахнет твоя стряпня, когда ты готовишь праздничное блюдо из корней таро. Я помню, как ты смеёшься, когда отец рассказывает свои старые охотничьи байки — те, которые ты слышала сотню раз.

Глаза Лала'ти расширились. Это были детали, которые знал только Тире'тан. Детали, которые не мог знать никакой злой дух, вселившийся в чужое тело.

— Но внутри… — Иллидан запнулся, подбирая слова, — …там, где должен быть страх, там, где должна быть неуверенность, там, где должен быть твой сын… там что-то другое. Что-то старое. Твёрдое. Холодное.

Он помолчал.

— Я уже говорил тебе — я помню, как он плакал в лесу за день до испытания. Как он сидел под корнями старого дерева, обхватив колени руками, и думал о том, что лучше бы ему умереть, чем опозориться перед тобой. Я помню это так ясно, как будто это было со мной.

Лала'ти вздрогнула. Она не знала об этом. Тире'тан никому не рассказывал.

— Но когда я вспоминаю это, — продолжил Иллидан, — я не чувствую его страха. Я чувствую только… тень. Эхо чужой эмоции. Как будто смотришь на чью-то боль через толстое стекло.

Он замолчал. Дождь продолжал падать, стекая по его лицу, как слёзы, которых он не мог пролить.

Лала'ти долго смотрела на него. Её рука всё ещё касалась его щеки — мокрая от дождя, тёплая, дрожащая.

— Моего сына больше нет, — сказала она наконец, и это было не вопросом, а констатацией. — Того мальчика, которого я родила и растила… его больше нет. Что бы ни случилось у Нейралини той ночью… оно забрало его.

Иллидан не ответил. Ответа не требовалось.

— Но ты… — она убрала руку от его лица и отступила на шаг, — …ты несёшь в себе что-то от него. Его память. Его лицо. Часть его… сущности, может быть. Я не понимаю, как это работает. Я не шаманка, не целительница. Я просто мать.

Она выпрямилась, и что-то в её позе изменилось. Плечи расправились. Подбородок поднялся. Она больше не была сломленной женщиной, оплакивающей сына. Она была… чем-то другим. Кем-то, кто принял решение.

— Я не могу любить тебя как сына, — сказала она твёрдо. — Это было бы ложью. Предательством его памяти.

Иллидан кивнул. Он не ожидал ничего другого.

— Но я могу… — она запнулась, подбирая слова, — …я могу быть рядом. Не как мать. Как… как кто-то, кто помнит его. Кто знал его. Кто может рассказать тебе о нём то, чего ты не помнишь. Чтобы хоть что-то от него осталось в этом мире.

Она посмотрела ему в глаза.

— Это всё, что я могу дать. Этого достаточно?

Иллидан смотрел на неё — на эту женщину, которая только что потеряла сына во второй раз, окончательно, бесповоротно. Которая признала, что существо перед ней — не её ребёнок. И которая всё равно предлагала… что? Не любовь. Не принятие. Но присутствие. Связь. Мост между тем, кем он был, и тем, чьё место он занял.

Он не заслуживал этого. Он знал это с абсолютной уверенностью. Он украл у неё сына, пожрал его сущность, занял его жизнь. Он был чудовищем по любым меркам, которые она могла понять.

И всё же…

— Достаточно, — сказал он. — Спасибо.

Слово вырвалось прежде, чем он успел его остановить. Он не помнил, когда в последний раз говорил «спасибо» и имел это в виду. Может быть, никогда.

Лала'ти кивнула — коротко, сдержанно. Она не улыбнулась, но что-то в её лице смягчилось.

— Я пойду, — сказала она. — Ней'тем проснётся и будет искать меня.

Она повернулась и пошла по мокрой тропе обратно к деревне. Иллидан смотрел ей вслед, пока её силуэт не растворился в пелене дождя.

Он простоял под дождём ещё долго — достаточно долго, чтобы промокнуть насквозь, чтобы вода пропитала повязки на плече, чтобы холод проник в кости. Это было неразумно с медицинской точки зрения. Мо'ана отчитала бы его за такое пренебрежение к собственному здоровью.

Но ему нужно было это время. Время, чтобы обработать то, что только что произошло.

Лала'ти приняла решение. Не простила его — прощать было нечего, потому что она не считала его виноватым в том смысле, в каком можно винить разумное существо. Она просто… признала реальность. Адаптировалась к ней. Нашла способ жить с тем, что случилось.

Это было сильнее, чем он ожидал от неё. Сильнее, чем он ожидал от любого существа в подобной ситуации.

Он думал о своей собственной матери — Лилиане Ярость Бури, чьё лицо он почти не помнил. Она умерла, когда он и Малфурион были ещё совсем молоды, задолго до того, как их пути разошлись, задолго до того, как мир узнал имя Иллидана. Он не знал, как бы она отнеслась к тому, кем он стал. Вероятно, с ужасом. Вероятно, отреклась бы от него, как отреклись все остальные.

Но Лала'ти… Лала'ти потеряла сына и всё равно нашла в себе силы протянуть руку тому,