Любовь и зомби - Ксения Александровна Комарова
– Он не про того Гаврилина, про другого, – пояснила Вика – А нам надо в город, желательно не пешком. Машина нужна.
– Точно про другого?
– Клянусь!
– Есть у меня машина, – слегка подобрел дядька. И объяснил, что живёт на дальнем краю села, а идти туда всё равно мимо кладбища. Если короткой дорогой. Сказал ещё: – Мамай меня зовут. По паспорту Мамаев Сан Саныч, но Мамай привычнее, – и поинтересовался: – А эта ваша вторая точно идти сможет? Стоит вон, качается, как ель подрубленная.
Алина обвела всех мрачным взглядом и криво усмехнулась. Вика отвела глаза: они виноваты, что тут скажешь, совсем забыли про Алину. Хоть она и несёт чушь, но тоже человек. Стыдно. Вадик предложил понести Алину на спине. То есть чтобы Мамай Саныч понёс, он же большой, ему нетрудно. А он, Вадик, возьмёт вилы и будет защищать тылы. С вилами управляться умеет, видел такие у тётки в сеннике, ничего сложного и…
Пока он вдохновенно разглагольствовал, убеждая Мамай Саныча, что способен приносить пользу, Алина прошаркала мимо и скрылась в чёрном мареве. Остальные уставились на то место, где её поглотил дым, и стояли так долго, соображая, зачем Алину туда понесло и что теперь делать. Первой из оцепенения вышла Вика.
– Надо её догнать и спасти! – крикнула она и подтолкнула Вадика к дымовой завесе.
– Я вообще-то не спасатель, а там дым и страшно.
– Девчонка права, надо догнать вашу подругу. А ты нос прикрой или воздух задержи внутри. Не дыши.
– Я не могу не дышать, я задохнусь!
– Нырять умеешь?
– В речку? Да. Но только солдатиком.
– А я бомбочкой.
– Вот воздуха глотните, вроде ныряете, и шагайте.
– В дым?
– Нет, вокруг меня прогуляетесь. А куда ещё? Вы, наверно, отличники, да?
– А как вы узнали?
– Сообразительные очень. Дальше пелена не такая густая, постепенно рассеивается. Это здесь вроде стены стоит. Потом спросишь, а сейчас вдохни. Вдохнул? На старт. Внимание. Пшёл! Теперь ты.
– Ой нет, я сама, меня не толкайте.
– Вдохни, и э-э-эх!.. Отличники, блин. На черта они мне сдались?
Мамай Саныч шёл медленно и настороженно, будто играл в «пол – это лава». Болотные сапоги глухо топали по дороге, которая когда-то давно была асфальтовой, а теперь стала разной: земляной, глиняной, песчаной. Лужи мёртвыми глазами смотрели на Вику и Вадика из-под косматых бровей дыма. Дым вился как живой, расползался на обочины. В прогалах были видны огороды, кривые зубы старого штакетника, посеревшие от времени дома. А вот Алины видно не было. Село молчало. Вадик вздрагивал и всматривался в дым, словно тётка могла появиться из него в любой момент и сказать: «Где шлялся? Иди воды натаскай для огурцов!»
Не обманул Мамай Саныч – чем глубже они заходили в село, тем меньше было дыма. Запах стал глуше, и Вике казалось, что она узнаёт его. Так пахло, когда ожил комбинат. Прогорклым маслом, плесенью на ржаном хлебе, нестираным лежалым бельём. Показалась колонка, из которой тонкой струйкой текла вода. Рядом – ведро на боку, брошенное. Мамай Саныч поднял рычаг и поставил ведро вертикально.
– То-то же, – пробурчал он.
– Долго ещё? – спросила Вика.
Мамай Саныч не снизошёл до ответа, а Вадик сказал:
– Если он рядом с кладбищем живёт, это на другом конце. Через мост, потом вверх.
Они шли и шли. Дым пытался казаться местным жителем, свивался в причудливые долговязые фигуры, но веры ему не было. Кое-где виднелись брошенные вещи: хозяйственные сумки, белая детская майка, галоши, поверженный велосипед с кривым рулём. Вике чудилось, что тишина выгибается ей навстречу, как воздушный шар. Всё больше, плотнее, давит и давит, а потом возьмёт и оглушительно лопнет, больно плюнув в лицо куском резины.
– Там кто-то есть, – вдруг тревожно сказал Вадик.
– Где? – замотал головой Мамай Саныч. Вика подумала, что он похож на филина. Взъерошенный и толстый в своей дутой куртке.
Вадик показал на неухоженный заросший сад.
– Яблоня, – Мамай Саныч раздражённо сплюнул. – Антоновка. Чего ты психуешь? Я ведь сказал: ушли все. Может, эвакуировались. Хорош дрожать, как недострелянный заяц.
Они снова двинулись вперёд. Оскорблённый Вадик шёл последним и зорко всматривался в задымлённый пейзаж. Добрались до моста. Таких мостов Вика раньше не видела. Городские мосты большие, массивные, на прочных сваях. Этот был похож на упавшую стену панельного дома, треснувшую посредине. Придавленная бетоном, снизу текла речушка. Она беззаботно журчала – единственная оставшаяся в живых.
– Стоять! – внезапно приказал Мамай Саныч. Он застыл на месте, стащил с лица повязку, принюхался и вгляделся в бетонную плиту. – По мосту идти нельзя.
– Почему? – поинтересовался Вадик. – Он крепкий, я ходил.
– Нельзя, – упрямо повторил Мамай Саныч. – Трещина там. Раньше не было её. Чёрт с ним, с кладбищем. В обход надо.
Вика и Вадик подобрались, ускорили шаг. Мамай Саныч свернул на боковую тропку и повёл их между двух высоких заборов, через заросли крапивы. Перевёл через воду по широкой железной трубе. И вдруг побежал, согнувшись, как солдат из фильма про войну. Ничего не понимающие Вика и Вадик поспешили следом. Мамай Саныч ускорился, метнулся влево, потом вправо и замер возле кривой, давно не крашенной калитки. Ребята со всего размаху врезались в него.
– Пришли! – проговорил Мамай Саныч. – Быстро во двор.
– За нами что, гнались? – спросила Вика. – Кто? Сколько?
– Много будешь знать, скоро состаришься.
– Ничего, я старости не боюсь.
Но Мамай Саныч не слушал. Он пошёл в сарай и принялся что-то двигать. Зазвенели железяки.
– Кто-то крался за нами, – прошептал Вадик, озираясь. – Я видел его.
– Ты яблоню видел.
– Нет! И Мамай Саныч почуял чужака. Ты не поняла? Трещина на мосту – отговорка.
– Хватит уже нагнетать! – разозлилась Вика.
– Не нагнетаю я. Он за забором. Помолчи.
Вадик тихонько вытащил лопату, торчавшую из земляной кучи, взвесил её в руке и осторожно двинулся к дыре в заборе – кто-то выбил штакетину, и она лежала рядом, ржавым гвоздём кверху. Теперь уже и Вика чувствовала движение за забором. Лёгкое, чуть слышное перетоптыванье, шорох травы. За ними следили. За ними пришли! Она хотела крикнуть Мамая Саныча, как вдруг Вадик прыгнул вперёд и через дыру пырнул кого-то лопатой.
Вот бы заплести косу. Взять дым за пряди и начать накидывать их друг на друга. Однажды мне захотелось африканских косичек. Много, чтобы как змеи. Мама, конечно, была против. Она всегда против. Хорошо, что перестала рыться в моём столе. Столько черновиков пропало! И даже один рассказ, очень интересный. Назло ей
