Любовь и зомби - Ксения Александровна Комарова

Мамай Саныч не согласился:

– Не, не дотащит.

– Кого?

– Канистры.

– А зачем? Вы можете нормально объяснить?

– Сам увидишь. Короче так, детки. Мы с этим модником на базу и назад. Если задержимся, за нами не ходите, сидите тут. В доме ничего не трогайте, кроме холодильника. И всё сразу не сметайте как саранча. Ясно?

Вика кивнула. Вадик демонстративно отвернулся. Идти за каким-то непонятным Алёшенькой ему и самому не хотелось, но Илья же только портить умеет: настроение, атмосферу, планы. Хотя пусть поработает, пусть с этим неизвестным Алёшенькой пободается. Может, поумнеет.

Если бы я была не я, то кто бы я была? Ла-ла-ла. Я была бы красивая. До того красивая, что говорила бы что угодно, а все вокруг такие: боже-боже, она сказала: «Когда сердце любви напьётся, то душа над сплетнями смеётся», скорее запишем и везде в интернете выложим! А я им сразу фоточку вдогонку, типа бездомную собачку кормлю. И они такие: О-о-о-о, она святая! А я им видосик, где пою на камеру: «Ла-ла-ла, я тупо спала, а теперь пробудилась и сильно изменилась». И сразу в топ лучших песен мира. И тут ЛП такая: «Фу, Алина, что за позорище, у тебя один глаз больше другого и нога хромая!» А я раз, и голову ей откусила.

Ой, крестики! А где нолики?

Вика грызла яблоко и смотрела в мутное окно.

– Дым рассеялся, совсем не осталось, – сказала она.

Вадик залез суповой ложкой в трёхлитровую банку, зачерпнул черничного варенья и подумал, что есть уже некуда, но оставлять жалко. Не брать же банку с собой. И так запихнули кучу всего в старый рюкзак и два пакета. Поскорее бы Мамай Саныч вернулся и хорошо бы Илью по дороге потерял. Вадик понимал, что объективно недотягивает до спортсмена в плане героизма и физической привлекательности, что Илья в этом не виноват и никто не виноват, но легче не становилось. «Зато я умнее, – убеждал себя Вадик, опустошая банку с вареньем, – и харизма у меня есть, просто другая». А внутренний голос, удивительно похожий на голос отчима, говорил, что завидуют только трусы и слабаки.

– Ну где же они?! – воскликнула Вика и обвела взглядом комнату, пытаясь отыскать часы. Среди множества несуразных приборов с антеннами, резиновыми щупальцами и разноцветными кнопками только небольшой ящик на трюмо мог быть часами. Теоретически. Прямоугольный, довольно высокий, с пятью круглыми циферблатами разного размера: цифры от одного до ста, по три стрелки на каждом и ни одна не двигается. – Жутковато тут: приборы, провода, ящики. Не дом, а кладовка с рухлядью. Этот Мамай точно не псих?

Вадик не ответил, Вика снова повернулась к окну.

– Вот уж не думала, что буду из окошка Илью выглядывать, – она вздохнула, – как сестрица Алёнушка.

– А я? – прищурился Вадик.

– Что – ты?

– Меня тебе недостаточно? Я не человек или что?

– Вадик, ты чего завёлся? Человек, конечно.

– Но не такой, как Илья, да?

– Что за странные вопросы? Естественно, ты другой, все люди разные.

– Но я не хуже. Я докажу. Да! Жди своего Илью, а я пока на кладбище сгоняю, тут совсем рядом. Хотели же посмотреть, что там творится. Откуда дым был, и вообще. Правильно? Правильно! Чего просто так сидеть, давно пора разведать. Вот и узнаю. Добуду ценную информацию. И не спорь, поняла? Я так решил!

Крестики упали. Надо их на место поставить. Уф, тяжело! Ладно. Отдыхайте, крестики. Я девочка, не могу тяжёлое поднимать. Мне это вредно. Девочкам всё вредно: тяжёлое, холодное, сладкое, громкое, любое. Не верите? Спросите у моей мамы. Так что ждите мальчиков, они вас починят. Тут где-то рядом были мальчики. Один точно. Вот и ждите.

Вика упрямо шла за Вадиком.

Он пытался её прогнать, но Вика смотрела исподлобья и повторяла: «Всё нормально, если они вернутся раньше нас, увидят мою записку». Потом не выдержала, раскричалась, что он достал и вообще хватит командовать, она такое никому не позволяет, особенно истеричным парням, которые умеют только выделываться! Получилось убедительно. Вадику пришлось смириться с присутствием Вики в его подвиге – не драться же с девчонкой. Но он ускорил шаг. Почти побежал.

Вадик и сам не понимал, почему злится. Всегда ведь был спокойным, неконфликтным. Хороший мальчик: сидит на диване в белых носочках и никому не мешает. В крайних случаях – пассивный протест. Из всей многочисленной родни с тёткой только он неплохо уживался, а это о многом говорит. Что изменилось-то?

А Вика – обычная пустоголовая курица. Вадик сначала подумал, что она умная и независимая, но стоило наглому качку распустить свой тощий павлиний хвост, и всё – встала в позу и коленку оттопырила. Смотрит и смотрит томным взглядом. И хорошо, что на Вадика так не смотрит, ему это противно. Просто омерзительно.

Вот Мамай Саныч признал в нём настоящего мужика, попросил же о помощи. Ну, в смысле… если бы Илья всё не портил… Вадик ещё докажет, он умный. Он в пять лет читать научился, а в шесть освоил прописные буквы. Физикой занимался углублённо в Региональном технопарке, на городской олимпиаде всех обошёл. Почти. Просто накачанные мышцы сразу видно, а про тренированный ум на лбу не написано. Но внутренняя сила и уверенность в себе всё равно чувствуются, ощущаются, как запах или флюиды какие-нибудь. И Мамай Саныч ощутил. А отчим – дерево, куда ему. Но Вадик докажет! И дядь Паше, и всем. Хотя на всех ему плевать. И особенно на Вику.

Вадик поднажал, нырнул в кусты, чтобы срезать путь, добежал до кладбищенской ограды и оглянулся. Вика безнадёжно отстала. Прекрасно!

А вот и мальчик! Но вдруг он нехороший? Дяденьки и мальчики бывают нехорошими, если они незнакомые. И тётеньки иногда. Мне про это говорили. Только с кем незнакомые? Со мной или друг с другом? Забыла.

Вика не стала догонять Вадика, чтобы объясниться. Пусть он сначала успокоится. Нормальный же раньше был, может, дыма наглотался? Хотя у парней и без дыма сплошной стресс: пубертат, гормоны, потные ноги… нет, после того как они перешли речку вброд, уже не потные. Но от этого не легче.

Так, вот кладбище. Калитка распахнута, в тени старых деревьев ряды надгробных камней и пёстрые от искусственных цветов холмики. А неплохо здесь, спокойно. Викины знакомые обычно пугаются кладбищ, а ей иногда хочется побродить в тишине. Без плана, без цели. Не спеша рассматривать фотографии на памятниках, читать имена, фамилии и посвящения, высчитывать сроки чужих жизней по двум