Любовь и зомби - Ксения Александровна Комарова
А на кладбище был разгром. Как говорит тётка, хавоз. Кто-то разорил ближайшие к выходу могилы: кресты и памятники валялись на дорожке, кругом комья глины, рваные венки. Вандализм. И гудело там ещё как-то непонятно, но за кладбищем большая трансформаторная будка стоит, может, это она. Короче, тётка побелела, затряслась. Плохо, кричит, очень плохо. Близится Судный день. Ну, ей виднее, она же знаток этого всего.
Потом мы с ней памятники как могли поставили на место, прибрались. Часов шесть возились. А когда шли домой, козла уже не было.
Вот теперь думаю: вдруг никто не громил кладбище? Просто… выкопались. Восстали. Судный день же… Что скажете?
– За дебилов нас держишь? Это же из «Ходячих мертвецов». Сначала находят тело животного, а потом на кладбище начинается замес. Наплёл бы ещё, как отмахивался от зомби лопатой.
– Слушай, ты, как тебя… Девчонки попросили – я рассказал. Не хочешь верить – дело твоё, мне всё равно.
– Ути-пути! Кисонька обиделась!
– Вадик, стой! Он тебя провоцирует, а ты ведёшься.
– И это всё? Налил в уши – и красавчик? Иди жуков собирай.
– Вадик! Илья! Хватит!
– Да пусть.
– Ага, перебьют друг друга – на два зомби больше будет.
– Всё! Успокоились! Вадик, иди сюда. Крови совсем чуть-чуть, сейчас платок найду.
– Эй, ты поосторожнее, у неё платок сопливый.
– А тебя мы из сарая выгоним. Иди к этим. Они безмозглые, и ты тоже.
– Всё-всё-всё. Я же пошутил. Вы шуток вообще не понимаете. А он, этот ваш Владик, кусается. Может, его зомби инфицировали. Свинкой. Очень опасная болезнь.
– Придурок.
– Вика, давай, твоя очередь.
– Хорошо. Я расскажу. Только вы двое по углам разойдитесь, если не можете рядом находиться. Так. Странное, значит.
Вика
У нас рядом с домом, ну в городе, много заброшек. Три или четыре. Сначала там бомжи жили, собаки дикие стаей, а потом исчезли. Сразу все, и без причин. Бабушка по телевизору слышала, что к нам кто-то приезжал, чуть ли не президент, поэтому всех, кто микроклимат нарушал, поймали и вывезли за город. Хотя наш район никому не нужен и смотреть там нечего – обычная окраина. Трусы на верёвках сушатся. К нам даже местные депутаты не приезжают никогда. Могли бы оставить бомжей в покое, они тоже люди вообще-то.
Сам ты «митинг»! Да, я против несправедливости. Мне не пофиг, в отличие от тебя, мир надо делать лучше, а не хуже. Ладно, не буду. Маминым конфетам этого не понять.
Я тогда не сильно беспокоилась. Даже обрадовалась, что собаки пропали. Их целая стая была, они на канализационных люках грелись, всех кошек переловили. Блохи опять же, болезни.
Но это как-то объяснимо всё. Другое случилось, гораздо необычнее. Тоже про странное гудение. У нас на районе был масложирокомбинат. Производил саломас – это гадость такая, твёрдый жир, несъедобный, из него мыло делали. Бабушка, пока на пенсию не вышла, там работала в цеху. И никогда не пользовалась мылом. Ни куска дома, прямо фобия. Выращивала в палисаднике мыльнянку. А мне приходилось мыло самой покупать и прятать.
Комбинат закрыли год назад, потому что невыгодный. У нас вообще всё невыгодно, кроме торговых центров. И вот появилась ещё одна заброшка.
Наши окна – как раз на комбинат. Вечером он совсем жуткий. Мне всё время казалось, что там кто-то ходит по крыше. И наблюдает за мной. Смотрит, как я на кухне сижу, как уроки делаю. Ждёт. Бабушка считала, что у меня повышенная тревожность, и повесила над кроватью корень валерьяны в пакетике. Если ей так легче, пусть висит, конечно.
А пару недель назад на комбинате одно окно зажглось. Тусклым светом. И гул – тяжёлый, на низких частотах. Бабушка сказала: наверное, опять производство запустили. Потому что так гудело раньше, когда комбинат работал в полную силу. Только ничего там нет. Ворота закрыты. Днём никого. А вечером опять зажигается окно, и кто-то ходит. Тень. Я её не боюсь, мне вообще не до этого – к ЕГЭ готовлюсь. Да, вот так, заранее. Вам родители репетиторов наймут, а мне самой надо пробиваться. Но вы хотели про странное рассказывать, поэтому – вот. Кстати, я похожее гудение и здесь слышала, только далёкое, будто из-под земли. В смысле, не в этом сарае, а в лесу, там, где туристическая стоянка была. Думала, что показалось. А теперь не уверена.
– И что? Гудит и гудит.
– Или это бомжи воют, которых вывезли из заброшек.
– В лес?
– А куда их ещё? В санаторий?
– Не знаю. В реабилитационный центр.
– Давайте уже включим логику. Вот, допустим, бомжей оставили здесь одних, еды не дали. До города больше тридцати километров пешком. У бомжей нет сил вернуться назад, а подвезти их все отказываются. Они решают жить коммуной в лесу. Тут появляемся мы. Ну, они к нам – вдруг у нас еда или что-то полезное. А вы сразу: зомби, зомби! Надо сначала поговорить с людьми, пообщаться.
– Ну да. Интересно, как бы ты запела, если бы они начали в сарай ломиться? Кричала бы: не нападайте, я добровольно отдам бутерброды?
– Я просто предположила.
– Хорошо. А комбинат тут при чём?
– Не знаю… И на наших бомжей эти твари не похожи. У нас были хорошие бомжи, некоторые с высшим образованием. Один даже обучил собак лежать по команде. Это, между прочим, сложно. Лежать – самая трудная команда для собаки.
– Лежать!
– Ты больной?
– Просто проверял. Вы не легли, значит, не только для собак сложно. Люди тоже не справляются.
– А ты? Ты-то справляешься?
– Я лежать не собираюсь. Мне тренер запрещает. Надо двигаться.
– Вот и двигай на выход.
– Не хочу. Вы забавные. Короче, слушайте сюда.
Илья
У меня конкретное мышление. Не люблю нытьё, дураков и мелодрамы. Потому что в них нытьё и дураки. Это чтоб вы понимали на будущее.
С начала смены всё было чётко, без чертовщины. Только один пацан сбежал, его потом у подружки на даче нашли. А
