Смерть отменяется - Сергей Витальевич Литвинов

Но времени на рефлексии у меня теперь не было. Я быстро оделся и взял из сейфа револьвер. Дома охотники меня не тронут — не потому что запрещено, а потому что не успеют так быстро установить мое местонахождение. Но прятаться в доме — ужасная стратегия. Никто из зрителей не любит трусов, а даже минута моего промедления способна была вызвать у зрителей подобную мысль. Мне следовало торопиться и выходить на открытое пространство, принимать бой.

Я выглянул в окно. Во дворе толпились пять рабов в красных жилетах, выходцев со среднеазиатских окраин Империи. Обсуждали на своем языке — громогласно, как это у них принято, — как проводить ежедневную уборку. А что там обсуждать! Подметать и мыть двор надо.

«Стоп, — подумал я, — они вполне могут быть охотниками. Тут надо быть очень, очень осторожным».

Беда заключалась в том, что наша парадная, несмотря на название, выходила во двор и проскользнуть мимо рабов незамеченным никакой возможности не имелось. Тогда я закрыл свою дверь и постучался в квартиру напротив — к той самой патрицианке не первой молодости, с которой я однажды, вдохновленный картинками с рейте, совершил коитус. Мне открыл, как водится, ее раб: мускулистый белокурый норвег. Я отодвинул его в сторону: «Дорогу!» А навстречу мне спешила сама патрицианка. Разумеется, я не ждал, что она станет помогать мне из каких бы то ни было соображений, в том числе сентиментальных. Напротив, если она узнает, что я назначен добычей, первой сочтет за честь прикончить меня. Поэтому я коротко ударил ее ребром ладони в шею — и она упала. Я все-таки, со своей стороны, проявил сентиментальность — не хотелось мне ее убивать, хотя кодекс, определяющий правила охоты, гласит, что тот, кто назначен добычей, получает право на вседозволенность. Он освобождается от исполнения любых законов и может безнаказанно убивать и калечить кого угодно. Но в то же время и сам находится вне закона и за его убийство никому никакого наказания не следует.

Я проверил: видер, закрепленный у меня на тоге, прекрасным образом записал то, как я атаковал патрицианку. А когда трусливый белокурый раб стал приступать ко мне с претензиями, я без долгих колебаний выстрелил ему прямо в сердце. Тот упал. Я постоял у его тела минуту — чтобы те, кто будет впоследствии через мой видер наблюдать за кончиной раба, насладились его агонией.

Окна квартиры патрицианки выходили на Невский проспект. По нему немолчно неслись в обе стороны раеды[6]. Городские законы ограничивали скорость двумястами стадиями в час, но многие правила нарушали и ехали быстрее. По гранитным тротуарам текла толпа — от площади Великого Кесаря, где красовалась его пятидесятиметровая золотая статуя, до храма Венеры на берегу Невы, украшенного сорокаметровой золоченой статуей обнаженной богини.

Прыгать без подготовки вниз с третьего этажа было равносильно самоубийству. И тогда я содрал с окна шелковые шторы, крепко связал их между собой и один конец плотно примотал к ножкам роскошного дубового триклиния. Потом распахнул окно и спустил туда конец шторы. До самой земли мой импровизированный канат не достал, но этого и не требовалось — главное, он даст мне возможность прыгать не с пятнадцати метров, а с трех-четырех. Не тратя время даром, я схватился за штору и поскользил по ней вниз. Слава богам, шторы не оторвались от триклиния и не разорвались, и я упал на тротуар, значительно смягчив удар по сравнению с прыжком с третьего этажа.

Однако столкновение с землей все равно оказалось сильным. Я повалился на бок и заметил, вставая, как два городских автоматических обсервета, подлетев, стали снимать меня, а несколько прохожих достали свои карманные видеры и присоединились к съемке. Главное, чтобы они не успели понять, что я сегодня — добыча, иначе мне несдобровать. Не теряя ни секунды времени, я бросился наперерез несущимся по проспекту раедам. Одна из них, поперек движения которой я выскочил, бешено затормозила. Аурига (возница), раскрыв окно, разразился площадной бранью. Чтобы не терять времени, я выстрелил ему прямо в лоб, а потом выволок из-за руля на брусчатку проспекта. Теперь вокруг меня порхали уже четыре обсервета — что ж, пусть записывают, чем больше камер, тем занимательнее потом смогут смонтировать фильм по результатам охоты на меня. Хорошо бы только мне его увидеть и стать его бенефициаром!

Я сел за руль раеды. Лобовое стекло, руль и сиденье оказались запачканы кровью возницы, в ней мог извозиться и я. Но что теперь сделаешь! Все равно все больше и больше людей вокруг начинали понимать, что я добыча, что на меня идет охота.

Невзирая на установления, я рванул с места со скоростью пятьсот стадий в час. Попутно, несясь по проспекту в сторону ослепительно сиявшей на солнце статуи Великого Кесаря, я размышлял: что мне делать дальше? Обсерветы наверняка записали убийство возницы и номер угнанной мной раеды. Значит, на выезде из города меня наверняка будет ждать засада кустодии. Погибнуть в перестрелке со стражниками, конечно, будет эффектно и несомненно украсит будущий фильм, вот только я не хотел умирать, хотел жить и сполна насладиться плодами охоты на меня. Мне оставалось продержаться каких-то двадцать три часа с минутами, до завтрашнего утра, когда официально погоня закончится. И тут мне пришло в голову, что городская система «фасиум рекогнитиунем»[7], как говорят, далека от совершенства. Если номер моей раеды — неопровержимое против меня свидетельство и улика, то на улице или в общественном помещении я могу рискнуть.

На площади, где царил огромный сверкающий Великий Кесарь с занесенным мечом, как раз располагался стацион, откуда наземные экспрессы отправлялись в близлежащие провинции. Я бросил свою похищенную раеду на стоянке стациона, тщательно осмотрел себя в спекулум заднего вида: нет ли капель крови. Вроде бы их не оказалось. Я выскочил из раеды и бросился в здание стациона.

В громадных залах стациона, как всегда, царила суета. По разным направлениям с багажом и без сновали граждане, вольноотпущенники, рабы. Гетеры с разноцветными волосами зазывали провести последние пять минут перед отправлением экспресса в своих пристационных притонах. В харчевнях торговали разбавленным вином, пивом, лепешками с мясом и сыром. Рекламировали новую моду, недавно завезенную из Америки: якобы возбуждающий напиток кофе. Городские видеры из разных углов гигантских залов отсматривали пассажиров. Оставалось надеяться, что меня они не распознают — или что я после угона на проспекте еще не успел попасть в криминальный либрорум.

Ближайший экспресс отправлялся через десять минут и