Смерть отменяется - Сергей Витальевич Литвинов
— Вы задумывались когда-нибудь, — спросил меня попутчик, — отчего мы тут, в Союзе, так скверно живем? Не задавали себе такой вопрос?
— Задавал, разумеется, тысячи раз.
— В самом деле: у нас самая богатая в мире страна — вольфрам и никель, медь и золото, газ и нефть, леса и воды. Очень талантливый и высокообразованный народ. Самый, как говорят, передовой и справедливый общественный строй. Никаких олигархов и неумеренного потребления, личных яхт и самолетов. А вот поди ж ты.
— Слишком много снабжаем братские страны Африки и Европы? Эфиопию и Сомали, Румынию и Польшу?
— Не в этом дело.
— Неэффективная система хозяйственности? Нет ответственности и права собственности на всех уровнях?
— Да, это правда, но суть далеко не только в этом.
Мне вспомнилась песня: «Вагонные споры — последнее дело» запретного автора Макаревича, которого сначала посадили, а потом выдворили из Союза. Действительно, разговор, сначала много обещавший, постепенно вырождался в обычное околополитическое толковище.
— А вы, товарищ академик, как сами-то думаете: почему мы плохо живем?
— Знаете ли вы, мой дорогой, чем мы там, в Печоре-двенадцать, занимаемся?
— Нет, конечно. И не надо мне рассказывать. А то вам — или вашему особому отделу — придется меня убрать.
— Ой, не придумывайте… Вы и так молчать будете… А штука заключается в том, что папаша мой изобрел и создал — а я теперь ее эксплуатирую — первую и единственную в мире машину времени.
— Машину времени? Вы шутите? Это что же, как у Уэллса?
— Именно так. Только потребляет эта штука четыре тысячи мегаватт электроэнергии и занимает площадь около десяти гектаров подземных сооружений, а со всеми вспомогательными службами — около тридцати квадратных километров. А в остальном — все так же, как в фантастических романах описано: нажал на кнопку и отправился в прошлое.
— А в будущее? — спросил я. Я очень подозревал, что академик меня попросту разыгрывает.
— А в будущее нельзя. Парадокс Гилберта-Дворковича. Только в прошлое.
— И вы там были? Далеко забрались? Динозавров видели? На бабочку случайно не наступали?
— К сожалению, живые объекты переброске пока не поддаются. Мы пробовали тысячи раз, с самыми разными животными, от вечных наших мучениц — собак и шимпанзе до тараканов и инфузорий. И ничего не выходило, все погибали. Появились даже у нас в институте люди, комсомольцы-добровольцы, молодые сотрудники, которые принялись меня уговаривать проэкспериментировать на них, — но я, разумеется, категорически запретил.
Я по-прежнему был уверен, что он меня дурачит, поэтому протянул:
— Как-то скучно все у вас. В будущее нельзя, людям отправляться в прошлое тоже нельзя. Кому же можно?
— Автоматам.
— Что же они из прошлого вам передают? Удалось ли им в итоге прочитать десятую главу «Онегина»? Где находится библиотека Ивана Грозного?
— Не так все просто. Мы неуклонно пытаемся расширить горизонты, но пока нам доступен только один временно́й слот: с сентября одна тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года по май тысяча девятьсот восемьдесят пятого.
— Ой, скучища такая те годы, честно говоря.
Я уже был подростком и хорошо помнил то время: пятилетка пышных похорон, первый этап гонок на лафетах. Один за другим мерли руководители партии и правительства, страна то и дело застывала в трауре, а колбасные электрички перли из близлежащих областей к нам в Москву. Потом к власти пришел Романов, додумались допустить в небольших пределах частную собственность, открылись кооперативные кафе и в магазинах в провинции появилось мясо.
— А наука — она не для развлекухи и веселья.
— А для чего?
Не отвечая на мой вопрос, академик сказал:
— Мой батя именно тогда, в начале восьмидесятых, разработал основные принципы «проекта А», или машины времени, и он же впервые получил весточку из будущего: из нашего сегодняшнего времени. И впоследствии оказалось, что именно середина восьмидесятых открыта для того, чтобы мы могли туда из нашего времени забрасывать автоматические зонды. В любые другие периоды — пока не получается. Трудно сказать, с чем это связано. На этот счет до сих пор идут исследования, существует множество гипотез. Возможно, дело в том, что время имеет неоднородную структуру, словно швейцарский сыр, и временной портал открывается именно в те годы. Но каждая наша экспедиция очень дорого стоит. Знаете, во времена начальной романтической космонавтики, когда Королёв со товарищи запускали ракеты то к Венере, то к Марсу, они говорили между собой: «Мы стреляем городами», — имея в виду, что каждый запуск обходится во столько, что можно на эти деньги новый город построить. Так вот, мы в Печоре с каждой своей экспедицией в прошлое стреляем областями — потому что она стоит столько, что можно целую область в течение пары лет обеспечивать.
— Почему же вас финансируют до сих пор? Вроде бы вы чистой наукой занимаетесь…
— Э нет, далеко не только. Мы ведь огромное количество ценнейшей информации в прошлое отправляем. Терабайты и терабайты. Формулы новейших современных лекарств. Чертежи новейших ракет. Сведения о западных политиках, экономических проблемах. Весь Советский Союз, начиная с середины восьмидесятых, на нас держится. Вот куда деньги страны уходят: в прошлое. До десяти процентов бюджета Союза расходуется на наши экспедиции, то есть, в более широком смысле, на поддержание статус-кво, на сохранение былого величия. И можете не сомневаться, что в следующий отчет, который уйдет через месяц-другой в прошлое, в год тысяча девятьсот восемьдесят пятый, будет включена ваша история о бунте в Коряжме, на целлюлозно-бумажном комбинате. И руководители страны, действующие в прошлом, постараются учесть эту инфу и использовать, и до восстания не доводить. Беда только в том, что — вы-то об этом не знаете — рваться начинает очень во многих точках и заделать все прорехи — все равно что тришкин кафтан латать.
По журналистской привычке выяснять все до конца, до деталей, я переспросил:
— Значит, вы снабжаете инфой прошлое советское руководство? Товарищей Романова и Гришина в восемьдесят пятом году? Чтобы они как можно прочней в своих креслах в прошлом усидели и великий могучий Советский Союз сохранили? И на это уходит десять процентов сегодняшнего бюджета страны?
— Да, все так. А теперь забудьте, что я вам сказал. И ложитесь спать — а завтра вы проснетесь, забывши и меня, и мой рассказ. Потому что, как говорится, во многия знания — многия печали.
И впрямь, время шло к трем ночи. Глаза мои после столь бурно проведенного дня совсем слипались. Я сумел только раздеться и полег на свою койку.
