Смерть отменяется - Сергей Витальевич Литвинов
— Да пошел ты! — заорали с площади. Раздался свист и улюлюканье. Не дожидаясь даже обещанной минуты, генерал закричал:
— Оружие, к бою! — Ицепочка солдат, стоявших по периметру площади, сдернула со своих плеч калаши, взяла их наизготовку и защелкала предохранителями.
Толпа притихла, присмирела и попятилась, сбиваясь в более плотную массу.
— Приказываю! — продолжил разоряться генерал. — Антисоветские лозунги бросить на землю! Начинать выход с площади! У вас осталось тридцать секунд! Время пошло!
— Солдатики! Сыночки! — вдруг истошно закричала из толпы какая-то женщина. — Ивы что же, в нас, в своих матерей и сестер, стрелять будете?
Ее поддержал другой женский вопль:
— Вы же не фашисты, вы — русские люди!
И тут генерал проорал:
— Огонь!
Однако старлей, стоявший на ступенях райкома, отчаянно крикнул иное:
— Бойцы! Приказываю вам не стрелять в народ!
В то же самое время другие взводы, которые занимали три прочие стороны периметра, начали палить. Пока не по людям, а в воздух. Над площадью раздалось «та-та-та» десятка автоматных очередей. Толпа шарахнулась, стала падать на землю и, так как с фасада никто не стрелял, инстинктивно подалась сюда, к нам, к райкому. А тот старлей на ступеньках, что не подчинился приказу, крикнул что есть мочи: «Капитан Гараничев! Лейтенант Капитонов! Лейтенант Истошин! Прекратите огонь! Неужели вы в наших советских людей стрелять будете?!»
Генерал на балконе весь побагровел от такого открытого неподчинения приказу и, казалось, сейчас лопнет от ярости. Его подчиненный полковник лапнул кобуру и стал вытаскивать свой Макаров. И тут произошло совсем удивительное и опасное. Один из бойцов, стоявших в лицевой цепочке охранения, обернулся к нам, стоявшим на балконе, сорвал с плеча автомат и дал по нам очередь. «Та-та-та», — пули полетели над головами, штукатурка посыпалась на нас сверху. Скорее всего, он не имел намерения нас убить или даже специально стрелял поверх наших голов. Но все мы, кто был на балконе, включая боевого генерала и полковника, рухнули ничком и на четвереньках бросились назад, в кабинет.
«Ура!» — заорали рабочие, близко стоявшие на площади к нашему зданию, и крик этот оказался подхвачен всей толпой. И мне показалось, что люди подались вперед, брататься с солдатами и штурмовать райком.
В кабинете меня схватил за плечо толстяк Стрункин.
— Давай, корреспондент, за мной, — крикнул он. — Дело дрянь. — И он, не обращая внимания ни на кого, взял меня за руку и бросился вон из кабинета.
Мы пролетели коридором и свернули в заднюю часть здания райкома. Внизу, я слышал, толпа стала бить окна и взламывать двери.
Толстяк распахнул дверь на черную лестницу и бросился вниз по ступенькам. Глаза его были расширены от ужаса, рот раскрыт, на лбу — капли пота. Я следовал за ним.
Мы выбежали на задний двор. Он был огражден, и здесь стояла разная техника насчет городского благоустройства: пара тракторов, бульдозер, косилка. И в том числе — несколько легковых машин. Толстяк бросился к новому «Москвичу» сорок девятой модели. Я оглянулся: за нами бежал молодой кагэбэшник, который допрашивал меня в машине по пути сюда.
С улицы раздавался звон разбитого стекла, что-то трещало, ломаясь, кто-то истошно орал, и чувствовалось тяжелое и недоброе дыхание толпы. Мы втроем заняли места в «Москвиче», Стрункин — за рулем, и он ударил по газам. Сторож в майке на голое тело едва успел распахнуть перед нами ворота. Мы вырвались на улицу — слава богу, никаких представителей восставшего народа видно здесь не было.
— Проходящий в Москву через пятнадцать минут, — глянув на часы, проговорил толстяк. — Сейчас отправим корреспондента, а сами в область рванем — так, капитан?
— Эх, сумка моя в «Волге» осталась, — посетовал я.
— А что там?
— Ценный станок для бритья.
Все засмеялись.
— Ничего, корреспондент, снявши голову, по станку не плачут.
Мы обогнули толпу по параллельным улицам, и в поселке в целом все было спокойно. Только в двух-трех местах стояли кучки по десять — пятнадцать человек и о чем-то мирно митинговали. Долгий июньский северный вечер все продолжался и продолжался.
На комбинате, мимо задов которого мы понеслись обратно на станцию, по-прежнему мирно дымились трубы ТЭЦ и дымки поднимались над корпусами непрерывной варки. Так же, как всегда, крепко воняло гнилой капустой.
— Рано или поздно этот котел должен был взорваться, — раздумчиво проговорил кагэбэшник. — Уж в слишком глубоком дерьме тут люди жили.
— Ты смотри, Петрович, чтобы мы с тобой сами при взрыве уцелели, — сквозь зубы ответил Стрункин. — А то ведь не дерьмом — кровью забрызгает.
Он несся во весь опор, насколько позволяли машина и дорога, с визгом покрышек, юзом вписываясь в поворот.
Когда мы прибыли на станцию, равнодушный железнодорожный голос через динамики возгласил: «На второй путь прибывает скорый поезд Сосногорск — Новороссийск. Стоянка поезда две минуты».
— Погнали, мягкий вагон обычно впереди состава, — и мы с толстяком порысили по платформе.
— Спасибо тебе, — с чувством сказал я ему, — спас ты меня.
— Да я больше себя самого спасал, — усмехнулся на бегу Стрункин.
Налетел, тормозя, поезд. Заскрипели тормоза. Мы, безо всяких вещей, оббегали группки счастливых курортников, со своими баулами отправляющихся к югу. Никто из них, кажется, ничего не знал о том, что происходит в их родном поселке.
Мягкий вагон и впрямь располагался впереди всего состава.
— Да я бы и в теплушке уехал, — усмехнулся я.
— Не надо уж настолько терять лицо.
Дверь вагона СВ оказалась закрыта. Мой сопровождающий забарабанил по ней кулаком. Заскрипела дверь, появилось недовольное лицо проводницы.
— Довезите до Москвы! — крикнул я ей снизу вверх. — Пятьдесят рублей даю! — И в доказательство достал из бумажника и помахал зеленой бумажкой.
Лицо церберши смягчилось. Она откинула железный порожек и сказала: «Полезай».
— Спасибо тебе, — еще раз с чувством я поблагодарил своего спасителя. — Приезжай ко мне в Москву.
— Если буду жив.
— Куда ты денешься. Но будь осторожен.
Мы коротко обнялись, и я забрался по высоким ступенькам в мягкий вагон. И пока лез, поезд уже тронулся, а Стрункин, не дожидаясь и не оглядываясь, пошел назад к своей машине.
Я отдал проводнице полтинник — это было много, легально билет стоил тридцать три рубля. Она спросила подозрительно:
— А чего без вещей?
— А я в бегах, — отшутился я. — Ты не волнуйся, хозяйка, не с зоны, а от жены. — Она одарила меня долгим, оценивающим взглядом. — Так-то я корреспондентом
