Смерть отменяется - Сергей Витальевич Литвинов

— Куда бы мне тебя определить? Все купе заняты, пойдешь к генералу. Только учти, он пьет сильно, прямо с утра.

— Очень хорошо, я ему компанию составлю.

— Да он далеко впереди, на лихом коне, ты его вряд ли догонишь.

— А ты мне все равно бутылочку коньячка из ресторана принеси, — и я достал из портмоне еще одну сиреневую двадцатипятирублевую ассигнацию.

— Богатенький буратина! — сказала она и бумажку взяла. — Чем закусывать будешь?

— На твой выбор.

Я подумал, что теперь, после эскапады моей супруги, могу, наверное, считать себя от моральных обязательств свободным. И забыться в объятиях этой ловкой бабенки: плотной, гладкой, с горящим взором. Тем более, народные волнения странным образом пробудили дивное томление в чреслах, мужскую силу. Но потом я представил себе, что все равно придется ухаживать за ней и говорить какие-то лживые слова, за которые потом самому будет стыдно, и решил: нет, уж лучше пить. Спокойней и привычней.

Проводница определила меня в шестое купе. Там на разобранной постели спал сидя седовласый подтянутый мужчина в спортивном костюме «Адидас». На столе оставались следы пиршества: коньяк, бутерброды с колбасой, пара вареных яиц и раскрытая банка шпрот. Когда я вошел в купе, мужик пробудился. Полупал глазенками и молвил: «О, ученый сосед. З-заходи, гостем будешь». Я уселся на койке напротив.

— Так, давай выпей со мной. — Потом он выглянул в коридор и гаркнул на весь вагон: — Зинаида! Стакан моему гостю!

Невзирая на такую фамильярность, сладкая Зинаида возникла в купе через минуту с тонким стаканом в руке и пачкой печенья: «Вот, пожалуйста, и закусывайте, а я вам сейчас тоже коньячок из ресторана принесу».

Незнакомец властно плеснул мне полстакана янтарной жидкости. Вопросил скороговоркой, цитируя какой-то старинный фильм:

— Откуда-куда-зачем?

Я представился: такой-то, служу там-то. Он, в свою очередь, отрекомендовался так:

— Каданцев Петр Васильевич, профессор, академик.

— Проводница вас генералом назвала.

— Ну да, я и генерал тоже.

Я знал этот типаж: секретные академики, они работали на оборонку в своих закрытых городах типа Арзамаса-шестнадцать или Челябинска-сорок и совершенствовали ракетно-ядерный щит страны во имя политбюро и лично генсека Порохова. Они имели неограниченное количество денег, власти (в своих городах), а в свободное время предавались увлечениям, недоступным простым смертным: занимались яхтенным спортом, горными лыжами или альпинизмом.

— Ваше здоровье и за знакомство, — я осушил стакан. Выпить после всех передряг сегодняшнего дня мне было просто необходимо.

— Закусывайте, — властно пригласил академик и вопросил: — Откуда вы следуете? Почему без вещей?

Коньяк на голодный желудок приятно тюкнул в мозг, затуманил сознание, меня тянуло поделиться только увиденным в Коряжме, никакой подписки я не давал. И я подумал: «Какого черта? Академик явно человек высшего круга, и что я буду скрывать то, о чем он все равно рано или поздно услышит по Би-би-си? Или прочитает в «белом ТАССе». — И я захлопнул и запер дверь в коридор и, понизив голос, рассказал, чему свидетелем стал сегодня: забастовка в Коряжме, демонстрация, испуг властей предержащих, братание с войсками, наше паническое бегство из райкома.

— Стало быть, началось, — раздумчиво молвил академик.

Нас прервала проводница Зина, раболепно постучала, принесла на подносике из ресторана коньяк для меня, а также лимончик и горку бутербродов с сыром.

Я снова запер за ней дверь и переспросил:

— Вы говорите, началось — что?

— Система посыпалась.

— Да что вы говорите! — возразил я. — «Посыпалась»! Разве мало подобных волнений было! Новочеркасск в шестьдесят втором, Орджоникидзе в восемьдесят первом, Новомосковск в девяносто третьем, Хабаровск в девяносто шестом… И так далее… Введут в Коряжму верные войска, танки, потопят революцию в крови.

— Мы слишком много им отдаем.

— Не понял вас.

— Вы о «проекте А» что-нибудь слышали?

— Никак нет.

— А о городе Печора-двенадцать?

О Печоре-двенадцать ходили разные слухи. Говорили, что там, в закрытом городке, в специнституте и на спецпредприятии при нем создается какое-то совершенно новое оружие на абсолютно новых физических принципах. Какое оно будет и как станет действовать, никто не ведал. Ходили разные версии, вплоть до самых анекдотических. Например, о том, что нейтронная бомба, которую продвигает агрессивный блок НАТО, действует таким образом, что людей убивает, а все вещи (и товары в магазинах) остаются на месте. А у нас, дескать, изобрели и применили такое, что на людей не действует, а товары из магазинов — исчезают. Но это, разумеется, была шутка. А если серьезно, многие недоумевали: неподалеку от Печоры-двенадцатых выстроили новую атомную электростанцию, Печорскую АЭС, одну из самых крупных в стране: четыре энергоблока, каждый по тысяче мегаватт установленной мощности. Странным выглядело и то, что (как-то рассказал мне знакомый энергетик) три линии электропередачи напряжением по пятьсот киловольт каждая уходили с атомной станции прямиком в закрытый город Печора-двенадцать. И только одна — передавала мощность в единую энергосистему страны. То есть небольшой городок вместе с одним своим заводом потреблял энергии как примерно половина Москвы со всеми ее фабриками, учреждениями и двадцатимиллионным населением!

Я ответил на вопрос академика о Печоре-двенадцать:

— Знаю, что там — нечто очень закрытое и очень секретное. И очень энергоемкое.

— О, насчет высокой энергоемкости это уже совершенно секретные сведения. Да вы не волнуйтесь. Купе это не прослушивается, я проверял. Поэтому можем говорить здесь о чем угодно. А я назавтра забуду, что вы мне поведали о волнениях в Коряжме. А вы не будете трепаться о том, что я вам расскажу. Тем более, что вам никто не поверит. Скажут: фантастика, причем ненаучная. Коротко говоря, я ведь в этой Печоре-двенадцать — главный. Не секретарь райкома, как вы понимаете, и не председатель райсовета, а генеральный директор института. А начинал всю эту историю мой батя, академик и дважды Герой Соцтруда Василий Семенович Каданцев — слышали о таком?

— Признаться, нет.

— И правильно, потому что он и посмертно не был рассекречен. Так что я в некотором смысле мажор и вырос в академической шестикомнатной квартире на улице Горького. Потом, правда, отец мой уехал строить и осваивать Печору-двенадцать, и мы с мамой вместе с ним. Но когда я в Физтехе учился, то там, на Горького, и проживал, и в «Национале» с «Метрополем» каждый день столовался. Короче, типичный представитель самого верхнего советского класса.

Я не упоминаю для экономии места, что во все время разговора мы с академиком-генералом выпивали: без тостов, каждый по своей программе и в своем темпе. Он пригубил мой коньяк, пятизвездный дагестанский, остался не слишком доволен и налегал на свой армянский