Смерть отменяется - Сергей Витальевич Литвинов
Начальник цеха неверный тон с людьми взял. Начал на них кричать, возмущаться, собрание разгонять. Тогда его самого с трибуны свистом прогнали, а после из зала выволокли да в чулане, где швабры и метлы хранятся, заперли. И постановили: до выполнения требований — прекратить работу, загасить целлюлозные котлы! В цехе оборудование, как ты, Саша, знаешь, старое и производство не непрерывное, а дискретное: засыпали щепу в котел, залили кислоту, подали пар — стали варить, а когда закончили — готовую пульпу слили и пошли засыпать-заливать по новой. Поэтому то, что котлы остановили, фатального удара по оборудованию не нанесло, процесс легко восстановить можно, но все равно: несанкционированное прекращение работы, срывается выполнение плана, ЧП! Цех опять послал депутацию к директору комбината, а тот уже домой уехал, в свой особняк. Рассказали о своих требованиях главному инженеру, тот проникся, взялся звонить генеральному, но Самойлов даже трубку не взял.
О том, что второй цех зашабашил, весть по всему комбинату в тот же вечер разлетелась. Производство ведь работает и ночью — варочные цеха, бумагоделательные машины, ТЭЦ. И народ стал требования второго цеха поддерживать. Работу пока не останавливали, люди довольно сознательны, понимали, что загасить оборудование непрерывного цикла — большими потерями отзовется. Но назавтра народ назначил уже митинг общекомбинатовский. И в десять утра собрались на площади возле заводоуправления.
— Народищу было море, Саня! Тысячи две, точно. А то и три! С автобазы бортовой грузовик подогнали, микрофоны, колонки взяли в комитете ВЛКСМ. И начали все то же: снизить нормы, повысить расценки, восстановить премии. Больше жилья строить хозспособом, квартиры давать рабочим, а не пришлым деятелям, заказы на промтовары распространять. Но появились требования и политические (тут у Игоря голос совсем тихоньким стал): подключить всю страну к всемирному Интернету, открыть границы для свободного въезда-выезда и даже — отправить в отставку генсека Порохова: надоел!
Тут на балкон заводоуправления все-таки вышел генеральный директор Самойлов. И стал на рабочих бросаться: «Мерзавцы, жулики, мятежники, смутьяны! Ну-ка, немедленно все разошлись и приступили к работе!» А ведь толпа — несколько тысяч. С ней нельзя было так. Она заревела, стала кидать в директора камнями, потом ворвалась в заводоуправление и, натурально, бока ему намяла. А потом заперла его, и вместе с ним секретаря парткома и главного инженера, внизу, в подвале-бомбоубежище. Ночью, правда, верные ему люди пленникам устроили бегство, и вот директор теперь здесь. Но сам комбинат по-прежнему в руках мятежников. Говорят, старые варочные котлы и бумагоделательные машины остановили. Не работают инструментальные цеха, вспомогательные. Действуют только ТЭЦ и котлы непрерывной варки. На комбинате анархия, идет непрерывный митинг.
Доложили в область и в Москву. Принято решение вызвать для усмирения войска. Они уже на подходе к Коряжме. Из столицы вылетела специальная комиссия ЦК.
Мне стало понятно, что я стал свидетелем событий огромных и жутковатых, отчего захватывало дух. И ясно было, что никакой статьи не получится, никто о происходящем мне ни одного слова написать, а тем более напечатать не позволит. Мелькнула предательская мысль: попросить отвезти меня назад, на станцию, немедленно и уехать отсюда от греха. Но было дьявольски интересно: а что будет дальше и чем дело кончится?
Мы вышли в предбанник, где сидела взволнованная секретарша, и вдруг туда ворвался незнакомый мужичонка из мелких клерков, что-то вроде инструктора райкома или инженера по технике безопасности, с криком: «Толпа идет от комбината сюда!» Он с тем же воплем вбежал в кабинет первого секретаря: «Они уже близко!»
А через несколько минут мы эту толпу увидели воочию. Она приближалась со стороны комбината и потихоньку заполняла небольшую площадь и скверик пред райкомом. Тихие, суровые, мирные, но грозные. Кто в ватниках и комбинезонах, кто — в цивильной одежке. У многих в руках — самодельные лозунги. Что характерно, лозунгов местного значения не так много: «Даешь жилье!», «Нам нужны заказы на товары!» А большинство требований — общеполитические: «Подключите в стране Интернет!», «Власть должна меняться!», «Царя — в отставку!», «Порохов — надоел!»
Все, кто был в кабинете секретаря, приникли к окнам. Всем было понятно, что добром ситуация не кончится. «Где же войска?» — запричитал директор Самойлов. Неожиданно на него возвысил голос первый секретарь — в обычной жизни он никогда бы такого не посмел, молчал перед ним всегда в тряпочку:
— Да уж вам только войска! Довели ситуацию до такого! Как можно было?! — Директор возражать не стал, сник.
А людей на площади становилось все больше и больше. И тут картина кардинальным образом переменилась. В кабинет вошел без стука и доклада трехзвездный армейский генерал, за ним — полковник. Оба в полевой форме. Тот армейский генерал, что уже присутствовал в комнате, вытянулся в струнку.
— Что, обосрались?! — весело воскликнул вновь прибывший. — Ничего, сейчас проучим ваших бузотеров!
И мы из окон увидели, как на каждом из четырех концов площади остановились по одному крытому брезентом армейскому ЗИЛу и оттуда посыпались солдаты с автоматами Калашникова. Солдаты стали окружать по периметру сквер и площадь, полную людей. Цепочка военных выстроилась на расстоянии метров семи-восьми друг от друга и перед фасадом райкома. Ее возглавлял молоденький старший лейтенант в полевой форме. Он занял позицию в центре, на ступеньках державного здания. Толпа рабочих безмолвно и хмуро, исподлобья следила за этими манипуляциями.
— Мегафон мне, — коротко скомандовал явившийся генерал, а потом распахнул из кабинета дверь на балкон и решительно на него вышел. Невесть откуда явился мегафон, а следом — довольно робко, впрочем, — на балкон за воякой последовал первый секретарь. Директор комбината, уже пострадавший от рабочих, выходить побоялся. И только полковник по долгу службы последовал за своим командующим. Я подумал: «Какого черта! Я сторонний наблюдатель, человек из Москвы. И даже если никогда не напишу о происходящем, разве это не мой долг как журналиста — все видеть, все знать и разобраться в том, что случилось». И я тоже вышел на балкон, но встал немного в стороне от военных и райкомовца.
Генерал бесстрашно крикнул в мегафон толпе:
— Я, генерал Высочин, приказываю вам немедленно
