Смерть отменяется - Сергей Витальевич Литвинов

— Какая прелесть…

— Так что беги в магазин. Я, если ты не забыл, предпочитаю белое сухое, а Колька — красное.

Оглушенный и удивленный, я поднялся с дивана.

Неужели это все сон? Он продолжается? Чтобы разобраться, я использовал старый дедовский метод: ущипнул себя. Боль я почувствовал — и не проснулся.

Значит, не сон?

Я огляделся. Интерьер моей комнаты не изменился. Все те же книги на полках, беспорядок на рабочем столе, а талмуды, не уместившиеся на стеллажах, валяются на полу и на тумбочке.

Но кое-что стало другим. Фотографии над рабочим столом. Почти все они, впрочем, были те же. Мы с женой, мы с сыном, родители, бабушка Татьяна Дмитриевна с дедом Игорем. Но — добавилась одна. На ней, черно-белой, мы тоже были изображены с женой, и весь задний план свидетельствовал о том, что мы находимся в Петербурге: подобие садика, а сзади — старинные дома дореволюционной складки. Но за нашими с женой спинами — памятник. Чем-то похожий на Менделеева, который стоит у Техноложки. Так же как Менделеев, чугунный человек сидит у стола. Но при этом — вглядывается в содержимое реторты.

Никогда такого памятника я ни в каком Петербурге не видел. Не бывало его там никогда. Я пригляделся внимательнее, и черты памятника показались мне знакомыми.

Боже мой! Да ведь это же он! Он! Владислав Дмитриевич! Человек, которого я только что, в тридцать седьмом году, посадил на поезд Ленинград — Челябинск. Мой двоюродный дедушка. Только он гораздо старше! В бронзе он настоящий патриарх, человек лет семидесяти, суровый, волосатый.

Да! И надпись на цоколе памятника это подтверждала!

ВЛАДИСЛАВ ДМИТРИЕВИЧ КОЛОМИЙЦЕВ

А ниже годы жизни:

1904–2001

А еще ниже на постаменте было высечено — такими же крупными буквами, как и фамилия:

ЧЕЛОВЕКУ, ПОБЕДИВШЕМУ РАК.

Петля

Декабрь 1984-го

Андрей Андреевич Громыко хмуро посмотрел на гостя.

— Почему вы искали встречи со мной? У вас совсем другая епархия. Вам следует докладывать о ваших делах в Оборонный отдел ЦК. Или непосредственно секретарю ЦК, курирующему ваш проект, в данном случае товарищу Романову.

В самом деле, Каданцев самым вопиющим образом нарушал кремлевскую иерархию и заведенные порядки. Во-первых, полез через две, а то и через три головы, к самому члену политбюро. А во-вторых, постучался к тому из правителей, кто не занимался ни обороной, ни наукой, ни научными исследованиями в оборонке, а к главному специалисту по международным делам — с какой, спрашивается, стати? Удивительно, как тот вообще его принять согласился! И сразу подумалось: а не ошибся ли он, что отправился именно к Громыко? Зачем полез к нему? Что может сделать этот старец? Разве еще способен он на решительные поступки? Разве не мечтает больше всего на свете — как и другие безнадежно старые члены политбюро (кроме одного!) — чтобы все в стране оставалось как было, чтобы ничего не менять? А как иначе он может думать, этот гриб, в его-то семьдесят пять лет!

Но Каданцев постарался проявить твердость:

— Я обратился к вам, Андрей Андреевич, как к старейшему члену политбюро, пламенному борцу за мир во всем мире, наиболее авторитетному товарищу из всего советского руководства. Потому что речь пойдет не просто о процветании, а о самом существовании нашей страны: Союза Советских Социалистических Республик.

Кремлевский старец изучающе осмотрел визитера с ног до головы, а потом решительно молвил: «Идемте».

Они вышли в прихожую госдачи. Прикрепленный сотрудник молча подал Громыко пальто — добротное драповое пальто на ватине с цигейковым воротником, потом цигейковую же шляпу-пирожок. Затем помог влезть в суконные боты «прощай, молодость!», опустился перед ним на одно колено и застегнул ему молнию на них. Наверняка прикрепленный сообщит по команде о визите, не положенном по субординации. Почему вдруг Каданцев? Зачем академик и директор института? Но вот вопрос: станет ли об этом посещении известно Горбачеву? И сделает ли тот соответствующие выводы? Начнет ли копать в этом направлении: с какой стати, мол, глава строго секретного института темпоральных исследований попросил аудиенции у члена политбюро, министра иностранных дел и, с недавних пор, первого заместителя премьер-министра? А потом начнет копать: что там творится, в том институте? Чем они там занимаются? Может, они там что-то открыли, чрезвычайно важное? Но раз так, то почему тогда Каданцев докладывает об этом не по инстанции, с какой стати — министру иностранных дел?

Прикрепленный распахнул перед ними дверь на улицу и сделал движение надеть пальто и следовать за ними.

— Останься, — строго сказал ему Громыко.

Пропустив вождя вперед, Каданцев вышел следом.

Зимний день стоял в великолепии. Солнце блистало на сугробах вокруг дачи члена политбюро. Рыжие сосны, словно ракеты, стартовали в голубой небосвод. Таких ярких дней в Подмосковье становилось все меньше и меньше, климат явно менялся в сторону большей хмурости и пасмурности — будто старел вместе со всей страной и ее руководством. Но сейчас не время о том было думать, как и не время наслаждаться искристым морозцем. Дело, о котором собирался доложить Каданцев, и в самом деле было государственной важности. На кону вся страна стояла.

— Рассказывай, — по-отечески тыкнул Василию Семеновичу товарищ Громыко, когда они вышли на расчищенную до бетона дорожку, идущую сквозь сугробы вдаль от дачи.

— Дорогой Андрей Андреевич, наш институт занимается исследованиями в области пространства-времени. Не стану вас обременять теоретическими обоснованиями нашей работы. Скажу о практическом приложении. Главное: нам в институте удалось создать беспилотный автоматический аппарат — и отправить его в будущее.

— Это как у Уэльса, что ли? — почти весело спросил член политбюро. Фамилию английского писателя он выговаривал по старинке, не Уэллс, а Уэльс. — Машина времени?

— Так точно, дорогой Андрей Андреевич, машина времени. Только пока беспилотная, с автоматикой на борту. Итак, после многих неудачных попыток нам удалось не только отправить аппарат в будущее, а именно на сорок лет вперед, в год две тысячи двадцатый, но и затем вернуть его обратно.

— Вот как? Поразительное достижение советской науки и техники. Так почему об этом никому ничего не известно?

— Экспедиция закончилась только три дня назад, ее результаты засекречены, и я докладываю лично вам. Сначала два слова о нашем беспилотном аппарате — он весом всего около трех килограммов, на борту находится видеокамера с функцией записи, датчики телеметрии и небольшая электронно-вычислительная машина. И вот, когда наш зонд впервые возвратился