Смерть отменяется - Сергей Витальевич Литвинов

Над полкой на изрядно потертые, дореволюционные обои было прикноплено две фотографии: одна — Талочка и дядя Владик рядом (я впервые увидел его): молодые, счастливые, веселые, красивые. А чуть выше, над ними, — вырезанный из журнала фотографический портрет Сталина — он, снятый снизу вверх, простирал вдаль руку, словно памятник, и выглядел титаном. «Здесь-то, дома, никто не заставлял его вешать, это порыв души», — подумал я.

— Я напою вас чаем, — не спуская с рук Юрочку, проговорила Талочка. Она схватила со стола чайник. — Нам подарили баночку крыжовенного варенья. Юрочка болел, но вы не волнуйтесь, температура спала, и он совсем не заразный — да, Юрочка? — И она умчалась по коммунальному коридору с ним и чайником на руках.

Окно выходило во двор. На подоконнике теснилась пара кастрюль, несколько стаканов, сахарница. Столовые приборы торчали из литровой банки. Все здесь, в комнате, дышало бедностью, но чувствовалось, что ее никто не стыдится, почти не замечает, и все живут совсем другими интересами, чем богатство или хотя бы комфорт. И эти люди в этой обстановке органичны и даже счастливы — и вот такое незатейливое счастье кому-то понадобилось разрушить, затоптать, раздавить. Ради чего? Ради еще большей покорности народа? Или ради этой двенадцатиметровой комнатки, в которую вселится, конечно, после ареста животрепещущий претендент?

Вскоре красавица вернулась, пересадила юнца в кроватку, дала ему пару детских книг. Чайник пыхал паром. Талочка расставила стаканы, сахар, крыжовенное варенье. Нашлось даже блюдечко.

Талочка начала меня расспрашивать: «Как Краснодар, как Танечка, как Игорь? — Игорем звали моего родного деда, мужа бабушки. — Как Ксения Илларионовна?» — Ксенией Илларионовной величали мою прабабушку, маму Владика и Танечки, или Талочкину свекровь.

В ответах я откровенно плавал, мычал что-то мало-раздельное. Я не знал, что рассказывать: знают они, не знают, что как раз бабушка моя в это время беременна моей будущей мамой? Или, может, это оставалось до поры семейной тайной? Захотелось даже выпалить, что они-то, Танечка и Ксения Илларионовна, в порядке, и выживут — и сейчас, когда кругом репрессии, и в большую войну — и проживут еще десятки лет, и состарятся, и умрут совсем пожилыми — в отличие от вас.

Но вместо этого, памятуя, что лучшая защита — нападение, стал выспрашивать, как дела у Владика, работает ли он над докторской, какие у него перспективы в его научном институте. Талочка рассказывала о муже с любовью; ее лицо светилось; видно было, что она восхищается супругом и всем, что тот делает.

Вдруг заскрипела, открываясь, дверь в квартиру. Талочка вскочила: «Это Владик! Я узнаю его шаги!» И в самом деле: через минуту на пороге комнаты возник Владислав Дмитриевич. Он одет был в пиджак и галстук, с портфелем в одной руке и кепкой — в другой. Юрочка, уже предупрежденный волнением матери, вскочил в кроватке и потянул к отцу руки. «Владик! Как ты рано!» — воскликнула Талочка. А муж и отец, одной рукой приобнимая супругу, а другой — Юрочку, удивленно уставился на меня.

— Это Иван Иванович, — отвечая на невысказанный вопрос, представила меня его жена. — Он из Краснодара, привез нам привет от Танечки и Ксении Илларионовны.

Лицо Владислава Дмитриевича просияло.

— О, Танечка! Как там она?

Я опять промямлил что-то несусветное, потому что понятия не имел: знали ли в то время в семье Владислава Дмитриевича о беременности моей бабушки? Или о том, к примеру, что ее после окончания меда распределяют работать на Урал?

Я тоже встал навстречу дяде Владику, пожал его тонкую, узкую руку.

— Мне с вами нужно срочно поговорить. Спешно и наедине.

Его лицо мгновенно побледнело.

— Что-то с Танечкой? С мамой — Ксенией Илларионовной?

— Нет-нет, не беспокойтесь! С ними все нормально! Разговор пойдет совсем о другом, но это, поверьте, дело жизни и смерти.

— У меня нет секретов от Талочки, — растерянно проговорил он, оглядываясь на жену.

— Вы расскажете ей все сами — если сочтете нужным. Но позже.

— Простите, уединиться нам с вами здесь решительно негде.

— Здесь и не нужно. Пойдемте пройдемся.

— Может, сначала ужин? — вопросительно глянула на мужа Талочка. — Ты ведь голоден? Опять не обедал?

— Что ты, Талочка! — с фальшивой бодростью воскликнул Владислав Дмитриевич. — Я прекрасно подхарчился в институтской столовой. Идемте? — обратился он ко мне.

Юрочка, поняв, что чужой дяденька собирается увести его замечательного папу, залился слезами, Талочка бросилась его утешать. Я, воспользовавшись заминкой, взял за локоть Владислава Дмитриевича и повлек к двери.

— До свидания, — бросил, не оборачиваясь.

— Мы вернемся к ужину, — проговорил Владик.

Я возвращаться сюда больше не собирался.

Когда мы вышли на улицу, день клонился к вечеру, но солнце, баловавшее ленинградцев белыми ночами, стояло еще высоко. Мы пошли по правой стороне Некрасова, по направлению к Литейному, или, как он здесь назывался, проспекту Володарского. И дневное светило временами, на пересечении с перпендикулярными улицами, ослепляло нас своими лучами, а временами скрывалась за громадами домов. Я не стал терять время на долгие предисловия, на то, чтобы, как принято было в романах девятнадцатого века, «подготовить» собеседника.

— Хотите верьте, — сказал я, — хотите нет: я — родной внук вашей любимой сестры Танечки, и я появлюсь на свет через двадцать три года. Но я, кстати, никогда не встречусь с вами, потому что вы скоро умрете, вот прямо сейчас, в самом конце текущего тридцать седьмого года.

Он уставился на меня, мгновенно побледнев. А я влек его по улице дальше, рассказывая все открытым текстом, без утайки: арест, следствие, приговор, расстрел. Талочку вышлют в Казахстан, Юрочку удастся спасти от детского дома. Талочка вернется вся больная и без зубов, а у Юрочки вся юность будет искалечена, потому что он будет числиться сыном врага народа.

И еще я сказал:

— Когда вас здесь арестуют и увезут в «большой дом» на Литейном-Володарского, ваша Талочка даст нашим, то есть моей бабушке Тане и прабабушке Ксении Илларионовне, телеграмму: «Владику пришлось срочно уехать». Они все поймут, что случилось, и от переживаний у Танечки раньше времени начнутся роды, и появится на свет моя мама — Катя.

— Боже мой, — проговорил он, — такое невозможно придумать… Это невероятно… Это похоже на бред — но почему я верю вам?

— Потому что я говорю чистую правду.

Все время я следил, чтобы никто не слышал наш разговор, не шел за нами, не притормаживал впереди.

— Но за что?! — воскликнул Владик. — За что меня арестовывать? Я же ничего не