Смерть отменяется - Сергей Витальевич Литвинов
— Никто ни в чем не виноват, — сказал я. — Но вы же видите, как всех сажают. И в газетах читаете. Что расстреляли Тухачевского, Якира, Блюхера — они тоже ни в чем не были виноваты, и их тоже, как и вас, пройдет время — реабилитируют. Но — посмертно. Их жизни будут загублены. Как и ваша.
— Но что же делать?!
— Есть очень хороший план. И знаете, Владислав Дмитриевич, он, этот план, работает. Не один и не два, а, если сосчитать, сотни людей так спаслись. В моем времени об этом хорошо знают.
— Не вижу никакого выхода. Телеграмму дать Сталину?
— Это не работает… Тут другое. Вам надо прямо сейчас — причем не заходя домой — идти на вокзал. И немедленно уезжать. Куда-нибудь далеко. На Урал, в Сибирь, на Дальний Восток. Устраиваться на работу — на самую обычную, непрестижную и не связанную ни с наукой, ни с идеологией, чтоб не стали проверять: грузчиком, возчиком, землекопом.
— И что же, меня не станут искать? — скептически переспросил он.
— Не станут, — отрезал я. — У них там, в НКВД, план по количеству посадок. И если одна единица ускользнет, то, как ни цинично это звучит, они пойдут и возьмут другую единицу. Другого человека, который тоже, как и вы, ни в чем не будет виноват.
— Какой кошмар, — прошептал он.
Мы дошли до Володарского (Литейного). Тут движение было более интенсивным. По проспекту бежали трамваи и даже троллейбусы.
— Ну, — требовательно спросил я его, — куда мы идем? Направо, на Финляндский вокзал, или налево, на Московский?
— А как же Талочка? — прошептал он. — Ведь они же тогда придут — к ней?
— Нет, не придут. Она ведь и в дальнейшем будет страдать только из-за вас. И в ссылку пойдет как ваша жена. Сама по себе она никому не интересна. Поэтому вам надо спасать и ее тоже. И Юрочку, который иначе получит клеймо «сына врага народа».
— Но ведь у Талочки будут спрашивать, где я!
— Да, могут спросить. А вы ей ничего не говорите. Она и знать не будет, где вы, а значит, никогда не выдаст.
— Нет, мне хотя бы надо с ней попрощаться!
— Вы и попрощаетесь. С вокзала позвоните по телефону-автомату своей любимой Талочке. И скажете ей: прости, дорогая, я встретил другую женщину. И я уезжаю к ней. Прощай навсегда и не ищи меня. И если вы, Владислав Дмитриевич, поедете в Сибирь, жене скажете: уезжаю в Крым. А соберетесь на Дальний Восток — скажете: еду в Молдавию.
— Но это жестоко, — промямлил он.
— Жестоко стать вдовой в тридцать с лишним лет. И отбывать из-за вас ссылку… Пойдемте на Московский. Оттуда есть поезда — в Екатеринбург, то есть Свердловск, в Челябинск. Самое подходящее направление. Вы спрячетесь. И выживете. СССР — страна большая.
Я повлек его в сторону Невского. Как ни хотелось пройтись по советскому проспекту Двадцать Пятого Октября, мы повернули с моим двоюродным дедом на улицу Жуковского: «Вы наверняка тут знаете проходные дворы, пойдемте к Московскому поскорее».
— У меня даже нет теплой одежды! — отчаянно воскликнул он.
— Не беда. Купите. А на стройках коммунизма вам выдадут телогрейку.
— Господи! Сколько же я времени потеряю в своих исследованиях!
— Зато сохраните жизнь.
Настойчиво и уверенно я дотащил его до вокзала и даже постоял рядом с ним в очереди — все в Союзе делалось через очереди — пока он не купил билет до Челябинска. А потом торчал рядом с ним подле будки телефона, слушая, как он мучительно объясняется с Талочкой.
— Дорогая, мне нужно срочно уехать… Да, надолго… Не ищи меня… Ничего не случилось…
Он все-таки не смог соврать о «другой женщине». Мне было жаль его, я видел, как тяжело ему дается фальшивить, но я понимал: то, что он делает по моей указке, — во благо.
На прощание он спросил только: «И сколько это все будет продолжаться? Сколько мне скрываться?» Я пожалел его, не сказал, что через четыре года по территории СССР прокатится страшная война и, может, поэтому «органам» станет не до него, и просто соврал: «Недолго, три-четыре года. Вы сами почувствуете, когда сможете вернуться. Все образуется».
Я посадил его, растерянного, в поезд и даже помахал ручкой его бледному лицу в окне.
А когда три треугольных огня на хвостовом вагоне исчезли вдали, глубоко вздохнул и громко проговорил: «Брависсимо!»
И почти сразу, через минуту, — плотное облако накрыло меня, подняло, куда-то потащило, перевернуло вверх тормашками и понесло. Пара минут беспорядочного падения, невесомости — а потом тяжелая облачность рассеялась, и я снова очутился в кресле под пластиковым фонарем, плотно пристегнутый. Кто-то откинул колпак. Давешняя женщина, красивая и остро пахнущая старинными и легкими духами, отстегнула ремни. Кое-как я вылез и встал на ноги. И тут раздались аплодисменты.
Хлопала стоявшая рядом со мной дама в белом халате и двое мужчин, поднявшихся на ноги рядом со своим пультом внизу, у подножия куба, и оттуда же, у начала лестницы, — чувак, который сопровождал меня по длинным коридорам. Они приветствовали меня и успех моей экспедиции. Я раскланялся, как тенор, на три стороны.
И вдруг в кубе, внизу которого находился пульт, начался звон. Он все нарастал и нарастал, становился все громче, почти невыносимым. А потом…
Я проснулся. У себя в кабинете, под пледиком. Засыпая, я не отключил звук у телефона — он и разбудил меня.
Я взял трубку.
— Алло, — проговорил сиплым со сна голосом.
В телефоне я услышал голос Илюхи. Того самого Илюхи, любимого моего друга, который умер в Израиле четыре года назад.
— Привет, Ванчо, — проговорил он. Илюха часто называл меня Ванчо, с тех пор как мы узнали, что в Болгарии это уменьшительно-ласкательное от Ивана.
— Илья, это ты?!
— Я, я! — проговорил он. — Ты что там, спишь средь бела дня, бездельник-сценарист? Ты что, забыл, что мы сегодня в преферанс играем?
— Илюша, а ты разве… — я хотел сказать: «Ты разве не умер?», но сообразил, что это будет по меньшей мере невежливо, и проговорил: — Ты разве не в Израиле?
— В каком еще Израиле! — досадливо выпалил он. — Повторяю для сонных тетерь: мы сегодня расписываем пулю. С тобой и Колькой. Ты же сам нас к себе на дачу пригласил. Ну? Ты уже сходил в магазин? Что мы будем пить?
— А Колька… — в замешательстве протянул я. — Он ведь умер. Двенадцать лет назад. От рака крови.
— Да ты, я смотрю, совсем, там на даче
