Смерть отменяется - Сергей Витальевич Литвинов
— Вас слегка потрясет, — деловито сказала она, — потом будет кратковременная невесомость, а затем потеря сознания. Не пугайтесь, все чувства скоро вернутся. — И она коротко, но очень интимно погладила меня ладонью по щеке.
Но мой первоначальный спутник уже закрывал надо мной крышку. Перед тем, как захлопнуть, крикнул: «Ну, с богом! Поехали!»
Никакого не последовало финального отсчета. Мне показалось, что ни мой провожатый, ни женщина даже не успели спуститься вниз. Вдруг что-то нестерпимо блеснуло, словно молния, раздался адский взрыв, будто бы рушилась до небес построенная башня, и я, как мне показалось, полетел куда-то. Все вокруг фонаря заволокло плотным туманом — словно бы самолет попал в сплошную облачность, и я понесся в неизвестном направлении, испытывая восхитительное чувство невесомости, — но притом я не чувствовал и страха перед тем, что впереди мне предстоит падение — и каким оно будет? На всякий случай я собрался, напружинил все мышцы, и…
И вдруг кто-то потряс меня за плечо.
— Товарищ! Товарищ!
Я открыл глаза. Передо мной стояла полная дама в форме железнодорожницы. Я сидел на деревянной жесткой скамейке, привалившись к оконному стеклу.
— Вставайте, гражданин, давайте вставать! Приехали! Конечная! — Лицо железнодорожницы было хмурым, но не злым. Рыжую перманентную завивку украшала шапочка старинного фасона с кокардой.
— Да? — воскликнул я. — А что за станция?
По проходу шли люди. Кто-то, услышав мой вопрос, ухмыльнулся. Другой весело воскликнул: «А с платформы говорят: это город Ленинград!»[3]
— Спасибо, — пробормотал и пошел вместе со всеми пассажирами к выходу. Шагнул из электрички на перрон. Точнее, меня доставила на место, как я увидел вскоре, не электричка, а пригородный паровичок. Вагоны были запряжены небольшим паровозом.
Действительность вокруг меня выглядела очень ясной, до мельчайших трещинок на асфальте. Туман, который охватил было меня внутри экспериментального кресла, бесследно рассеялся.
«Логично, — подумалось мне, — что знакомство с другой эпохой начинается именно с вокзала. Интересно, каждый из тех, кто прибывает в чужое время, оказывается на железнодорожной станции? Или в аэропорту? А если в том времени, куда ты стремишься, вокзалов еще нет? Значит в девятнадцатом веке путешественник попадал на ямской двор? А в веке одиннадцатом — на пристань, куда прибывают ладьи?»
Пожалуй, с тем временем, куда я стремился и где в итоге оказался, экспериментаторы не ошиблись. Люди, что следовали вокруг меня по перрону, одеты были плоховато, бедненько — хотя некоторые не без щегольства. У многих мужчин на шеях галстуки. Большинство в кепках, а женщины в платочках или шляпках. В руках — никаких, конечно, полиэтиленовых пакетиков. У кого-то, кто поважней, — портфели, у иных — бумажные свертки, у третьих, совсем простых, — подобия рюкзаков, а то и мешки.
Судя по одежке и яркому солнцу, время стояло летнее. Я в своей легкой блузе спортивного вида ничем из толпы не выделялся, никто на меня удивленно не оглядывался.
На фронтоне вокзала, к которому мы подходили, красовался, украшенный зеленым лапником и ленточками, огромный портрет Сталина. Ниже тянулся кумачовый лозунг: «Да здравствует великий машинист локомотива революции, наш родной любимый товарищ СТАЛИН!» Я улыбнулся про себя велеречивому славословию, но тут же огляделся: не заметили ли мою ухмылочку? Если я попал именно в тот год, куда стремился, за такое здесь можно очень свободно и на Колыму отправиться: «Вы почему ухмылялись? Вы над товарищем Сталиным смеялись?» — «Да нет, что вы, я своим мыслям!» — «Мыслям?! Каким еще мыслям? О чем вы подумали, а?!» — и бац, кулаком в нос. Я поежился и приказал себе быть осторожнее.
На вокзале не оказалось огромного светового зала, как в мои времена, но по каким-то приметам я понял, что вокзал тот, куда я нацелился, — Московский города Санкт-Петербурга, или, точнее, учитывая время моего прибытия, — Ленинграда.
Я вышел на площадь Восстания. Как всегда, близ станции царила суета, люди неслись по разным направлениям. Перед самым вокзалом раскинулась большая стоянка машин — в основном почему-то открытых, длинных. На некоторых — флажки такси.
От Лиговского проспекта дребезжат трамваи, разворачиваются на площади по кругу. На пересечении Лиговки и Невского (вообще-то Невский в ту пору назывался Двадцать Пятого Октября) делает руками пассы регулировщик в белом кителе и шлеме. Питер не слишком переменился, и я легко узнал замыкающую площадь гостиницу «Октябрьская». На ней — снова портреты вождей, самый большой из которых Сталин.
А вот удивление: еще жива Знаменская церковь на пересечении Лиговки, Знаменки (или улицы Восстания) и Невского — та, на месте которой сейчас круглый вестибюль метро. И памятник Александру Третьему не снесли, угрюмо он возвышается — «комод, на комоде бегемот» — в центре площади. Пешеходы курсировали по всем направлениям, и я пошел по брусчатке — давно я не ходил в этом самом месте пешком, с тех пор как когда-то, в восьмидесятых, здесь был скверик.
Я подошел к памятнику царю — тяжеловесному мужику в кубанке на тяжеловесном коне. Сбоку монументального постамента выбита была грозная и нескладная цитата:
Мой сын и мой отец при жизни казнены,
А я пожал удел посмертного бесславья.
Торчу здесь пугалом чугунным для страны,
Навеки сбросившей ярмо самодержавья[4].
«Да, очень странный оборот: «при жизни казнены», — подумалось мне. — А как еще бывает? Казнены не при жизни? Впрочем, смеяться недосуг, да и опасно, и удивляться тоже — я попал в то время и место, когда революционная сообразность гораздо важнее чувства меры и вкуса».
Трамваи шли по самому центру Невского (Двадцать Пятого Октября) в сторону Адмиралтейства. Если не считать их и Александра Третьего, Питер-Ленинград не слишком переменился за прошедшие восемьдесят с чем-то лет. Его отстояли в блокаду, спасли от кардинальных большевицких перестроек.
Мимо ограды Знаменской церкви я пошел по улице Восстания. Говорят, церковь долго не сносили, потому что ее прихожанином был нобелевский лауреат академик Павлов. Каждый раз он на ее купола демонстративно крестился. Потом ученый умер, и в начале сорокового года храм взорвали. Старухи шептались: «Быть войне!» — и как в воду смотрели. Впрочем, с нашей историей такая присказка, про грядущую вот-вот войну, оправдывается едва ли не постоянно. Великая Отечественная, а до нее — финская, а после нее — корейская, а потом — афганская, чеченская. И совсем недавно — донбасская, сирийская…
Дома по улице Восстания практически не изменились — разве что первые этажи
